Николай Животов - Убийца

– Положим, это зависит от того, у кого какая совесть; один может убиваться, причинив простую обиду ближнему, а другой десять человек задушит и не убивается! Лично я глубоко верю Коркиной и готов сейчас сделать из нее простую свидетельницу, но, как представитель обвинения, я этого не могу; пусть решают присяжные заседатели.

– Я буду сейчас телеграфировать в Петербург начальнику сыскной полиции о найденном трупе. Позволите прибавить ваши сведения о Макарке-душегубе?

– Не только разрешаю, но прошу! Нам необходимо вытребовать Макарку!

– Если подозрения наши о купце Куликове подтвердятся.

– Разумеется! Неужели же я на свой страх могу арестовать купца Куликова, когда мне нужен бродяга Макарка! Это уж ваше дело!

– То-то, ваше! И наш начальник не хочет рисковать обжечься! Не так-то легко сорвать маску с ловкого мошенника!

– Я сегодня же официально сообщу вашему начальнику о розыске Макарки-душегуба. А как и где он его будет разыскивать, до меня не касается.

Процессия медленно двигалась по улицам Саратова к тюрьме. Весь город уже знал историю, и все от мала до велика встречали процессию. Седая Коркина шла с открытой головой и выпрямившись. Ветерок растрепал ее белые волосы. Она точно наслаждалась своим позором, зная, что все смотрят на нее, как на убийцу.

– Бейте меня, плюйте на меня, православные, – закричала она толпе.

Павлов горел нетерпением скорее домчаться до Орла и не давал своему спутнику Иванову отдыха ни в Петербурге, ни в Москве. С почтовым поездом они выехали по Николаевской дороге и в Москве прямо пересели на курьерский поезд. Иванов хотел ехать с вечерним поездом, чтобы воспользоваться случаем посмотреть на Москву, но Павлов и слышать не хотел.

– Нет, нет, ни за что! Едем сейчас, в Орле отдохнем!

Однако в Орле Павлов отослал с посыльным багаж в ту гостиницу, где останавливался прошлый раз, и потащил Иванова прямо с вокзала в Зеленину улицу, где жил настоящий Куликов. Они скорее ворвались, чем вошли в смрадную квартиру пропойцы-мещанина, но… здесь их ожидал роковой удар.

– Хозяин загулял, – сообщила жена Куликова.

– Как загулял? Где он?!

– А кто ж его знает.

– Его и в Орле совсем нет?

– Нету… Поехал в Курск на заработки, но дорогою загулял и неизвестно, где находится!

Павлов переглянулся с Ивановым.

– Что же делать? – с мучительной тоской во взгляде спросил Павлов.

– Право, не знаю. Целый скандал. Я не имею полномочий жить здесь и ждать месяцы его возвращения.

– Придется ехать в Курск.

– Зачем? Ведь он не дошел до Курска. Скорее вернуться обратно придется.

– Бога ради, умоляю вас!..

– Но будьте же благоразумны, господин Павлов, вы видите, что ничего нельзя сделать.

– Скажите, сколько дней вы можете пробыть здесь?

– Дня три-четыре, самое большее.

– Хорошо. Я буду разыскивать его один, и, если в четыре дня ничего не сделаю, мы поедем обратно. Но четыре дня вы обещаете ждать?

– Извольте.

Они пошли в мещанскую управу. Павлов был здесь, как старый знакомый, и торжествующе сообщил делопроизводителю, что он не один, а с чиновником петербургской сыскной полищи и, следовательно, имеет право требовать официально разные справки.

– Поздравляю вас, – ответил делопроизводитель, просматривая открытый лист Иванова, – теперь мы к вашим услугам и готовы исполнить всяческие требования.

Павлов рассказал об исчезновении Куликова настоящего.

– И представьте, семья не имеет о нем никаких сведений! Мы не знаем, где его и искать!

– А на что, собственно, он вам нужен.

– Для удостоверения, действительно ли он продал свой паспорт нашему Куликову, бывшему в этапе под кличкою Макарка-душегуб. Это самый важный свидетель.

– Действительно, это важно, но самозванство Куликова петербургского вы можете удостоверить подложностью его паспорта. Паспорты мы выдаем на годичный срок. Срок проданного паспорта истек три года тому назад. Других паспортов мы в Петербург Куликову, разумеется, не высылали. Значит, он живет или по подложному паспорту, или просроченному, с переправленными датами и подскобленными числами.

– В таком случае, вы дайте нам подробную справку. Нет ли у вас еще Куликовых в составе мещан?

– Есть, родной его брат, очень почтенный здешний купец, но тот ни при чем здесь! Он живет безвыездно в Орле, на Монастырской улице, за Монастырской речкой. У него мельница.

– И больше такой фамилии никто не носит?

– Вот не угодно ли алфавит посмотреть! Решительно никого!

– Так вы будьте добры, скрепите все это официальною бумагою. Пропишите, какой паспорт и за каким номером был выдан Куликову Ивану…

– Который он продал в этапе?

– Да.

– Извольте. Завтра утром все будет готово.

– Это весьма ценные документы, – произнес Павлов. – С такими данными можно арестовать зятя Петухова и без предъявления настоящего Куликова.

– Арестовать – да, – возразил Иванов. – Но что же дальше? Он упрется – «знать ничего не знаю», и с ним ничего не поделаешь! А когда Куликов признает в нем Макарку, назовет других арестантов, бывших в этапе, которые, в свою очередь, признают душегуба, тогда дело в шляпе и никаких разговоров больше не может быть.

– О, бесспорно Куликов нам нужен, и во что бы то ни стало я постараюсь его отыскать, но, в крайнем случае, мы вернемся с удостоверениями, которых достаточно для ареста злодея.

– Смотрите, как бы наш начальник не отказался арестовать зятя Петухова на основании этих справок, ведь здешняя управа может ошибиться или войти в заблуждение, а Густерин не захочет рисковать впутываться в историю… Он не церемонится с разными бродяжками, но когда дело касается людей с положением, он очень осторожен. Это его правило: избегать скандала, не навязывать себе лишних дел!

Павлов возмутился:

– Неужели же на злодеев нет ни суда, ни расправы?!

– Знаете пословицу: не пойман – не вор!

– Еще бы Макарка-душегуб да не умел бы обставить тонко свое дело!

Павлов вышел из управы и простился с Ивановым.

– Вы получите завтра все нужные справки из управы, а я сейчас уеду вместе с женой Куликова на розыски. Я не теряю надежды его найти, потому что он не имеет надобности скрываться. Вероятно, где-нибудь он оставил след, и мы найдем его.

Они простились. Павлов скорым шагом пошел на Зеленину улицу.

Странное чувство он теперь испытывал. Ганя сделалась ему почему-то очень дорога, и судьба ее занимала его больше своей собственной. Он понимал, что это не простое чувство христианского милосердия, но объяснить его не умел. В его практике начетника встречались не менее трагические положения разных жертв, но он никогда так не увлекался. Например, известный их богач филипповец Смирдин заточил в монастыре в одиночную келью свою молодую красавицу жену только за то, что она подала руку, здороваясь с православным. Муж увидел это и для того, чтобы очистить жену от скверны, потребовал двадцатилетнего заточения ее в одиночную монастырскую келью. Ни мольбы, ни слезы молодой женщины не тронули жестокого мужа, и Смирдина была водворена в глухую келью под надзор трех старух-богомолок. Сколько мук и страданий перенесла жертва сурового старика, вошедшая в келью молодой красавицей и вышедшая старухой! В судьбе Смирдиной многие, в том числе и он, принимали участие, хлопотали за нее, но все это было не то, что теперь! Ему тогда и в голову не приходило настаивать во что бы то ни стало на освобождении страдалицы. Он поминал беднягу в своих молитвах, но рассуждал так: «Божья воля! Видно, судьба ее такова! Больно уж она хороша, соблазну много, погибла бы, несчастная, от соблазнов! Господь пожалел, видно, ее и уберег. Научится молиться, углубится в себя и сохранит чистоту души. Часто мы ищем счастья и находим погибель, потому что без руки Всемогущего мы во тьме блуждаем! Может быть, и Смирдина шла на погибель, но милосердный Вседержитель уберег ее! Так нам ли, грешным, противиться воле Божией, явленной через законного мужа ее?»