Николай Животов - Убийца

Так рассуждал Павлов, и с ним соглашались другие, хотя недавно, когда минул срок двадцатилетнего заточения и бывшая красавица вышла на улицу, знакомые ее буквально рыдали, глядя на одичавшую, сморщенную старуху, просившуюся обратно в свою келью. А между тем Смирдину прихожане разрешили еще 18 лет тому назад жениться на другой, и, когда бывшая его жена вышла, он объявил, что знать ее не хочет!

– Она согрешила, – поучали старцы согласия, – и понесла заслуженное наказание! Господь уготовал ее для Себя, и велика награда ее на небесах!

Такого же мнения был и Павлов. Почему же теперь он с таким волнением хлопочет освободить дочь Петухова? Вероятно, и Ганя страдает себе во благо, души во исцеление и уготовляет царствие небесное, кое нетленно и вечно есть. О чем же он хлопочет?

Но он не хочет даже и думать в этом направлении. Он во что бы то ни стало хочет вырвать Ганю из рук злодея, сделать свободной и потом взять ее за руки, сесть рядом и говорить, говорить… О чем говорить – ему безразлично, лишь бы быть близко к ней, слышать ее голос. И так хорошо ему тогда будет, что ради этого он готов теперь на какие угодно подвиги! Готов даже жизнью пожертвовать.

«Скорее, скорее, – говорил он самому себе и почти бежал на Зеленину улицу. – Неужели и теперь мне суждено будет опоздать, как я опоздал в прошлый раз, когда рвался, метался на поезде, проклинал задержки и дрожал при мысли, что опоздаю».

И страшно ему становилось; он ускорял шаги, обдумывал планы поисков.

«Куда, в самом деле, он бросится искать? Разве можно найти на пространстве от Орла до Курска забулдыгу-пьяницу, который застрял где-нибудь в попутном кабаке или валяется в каком-нибудь углу?! Не прав ли Иванов, который говорит, что подобные поиски бесполезны?! Не вернуться ли?»

И ужас охватывал его с такой силой, что заставлял дрожать.

– Куда вернуться? Назад в Петербург, одному? Отказаться навсегда от мысли освободить Ганю?! Нет, нет, лучше умереть в поисках, пожертвовать своей жизнью! Пусть хоть Ганя знает, что он умер для нее, ради нее.

Павлов застал старуху Куликову со всеми детьми. Они второй день не имели ничего во рту. Краюха хлеба кончилась третьего дня. Работы не было, продать нечего. Впрочем, это мало их сокрушало. Они уже привыкли голодать по нескольку дней и знали, что все-таки умереть с голоду им не дадут, а остальное – не беда.

– Слушай, тетка, – обратился к ней Павлов, – вот тебе пять рублей, купи все, что нужно для детей, и пойдем вместе искать твоего мужа.

Куликова удивленно смотрела на барина. Ей казалось, что он шутит, смеется над их нищетой, и она не решалась протянуть руку, чтобы принять даваемую пятирублевку.

– Слышишь? Бери, что же ты стоишь?

– Спасибо, родименький, только никак я в толк не возьму: на что наш Иван понадобился вам? Ведь он ничего не умеет, не знает и сам-то пьяница горький, прости Господи!

– После узнаешь, а теперь собирайся скорее, мне время терять нельзя, торопиться надо! Не бойся, худого ничего не будет!

– Да какое худое, коли сразу такие деньги даешь! Я такой бумажки, как замужем, не видала! Спасибо, кормилец наш!

Старуха засуетилась, побежала за покупками, а Павлов вышел из смрадной конуры и на дворе стал ожидать возвращения Куликовой.

Надежды его оживились. Он опасался какого-либо противодействия со стороны семьи Куликова, но встретил, наоборот, полное сочувствие и доверие. Вопрос весь только, удастся ли им напасть на след пропойцы.

День клонился к вечеру, сделалось прохладно, начал моросить дождь, погода нахмурилась.

– Скорее, скорее! – крикнул он, увидев приближавшуюся с покупками Куликову.

– Сейчас, сейчас, родимый, – отозвалась она и засеменила ногами. Через пять минут старуха накинула платок и вышла.

– Куда же, кормилец, мы пойдем с тобой? – спросила она.

– А я это у тебя хотел спросить, – произнес удивленно Павлов и задумался. – В самом деле, куда же мы?

А на дворе непогода усилилась. Становилось все холоднее, дождь полил как из ведра.

– Не переждать ли? – нерешительно проговорила Куликова, боявшаяся, как бы барин не потребовал у нее обратно денег.

– Нельзя, нельзя, скорее нужно!.. У нас мало времени. Так куда же мы?

– Куда прикажете…

– Прикажете, – передразнил Павлов, – что я могу приказать, когда я ничего не знаю и не имею понятия, где искать твоего пьяницу…

– Да неужто вы и впрямь его искать хотите? Не шутите?

– Тьфу, – потерял терпение Павлов, – так зачем же я взял тебя? Гулять, что ли, мы с тобой вышли в такую погоду!..

– Не сердись, родименький, я ведь ничего не понимаю… Я так, по глупости!.. Ищи, благодетель наш, ищи, коли волюшка твоя такая. Господское дело нам не понять!..

– Ищи! Так я тебя и спрашиваю, где его искать?!

– А я-то почем, родименький, знаю, нешто он мне сказывал; я ведь по таким местам отродясь не хаживала!..

«Господи, – простонал Павлов, – да как же я сговорюсь с этой дурой! Ведь это несчастье! Мы не понимаем друг друга!»

– Слушай, – обратился он опять к ней, – слушай внимательно. Я тебя взял для того, чтобы ты показала мне разные места, деревни, села, кабаки, где может быть твой муж, где он бывал раньше, где другие такие же, как он, бывают! Понимаешь? Я знаю, что ты прямо не можешь указать, где он, ты сама не знаешь, он тебе не сказал… Но ты знаешь, что в Москву или Петербург он не уехал…

– Знаю, знаю, родимый, нет, не уехал…

– Постой! Ну, так ты говори мне, где он может быть и как ближе попасть туда! Поняла?

– Поняла, родимый…

– Так куда же мы сейчас отправимся?..

– А куда волюшка твоя, кормилец наш, я готова, куда прикажешь…

– Нет, это всякое терпение лопнет!.. Дура, дура… – чуть не заплакал он.

– Дура, батюшка, дура, вестимо дело, дура, наше дело бабье, где же нам ума набраться…

А дождь совершенно смочил их. Начинала пробирать дрожь. Павлов стоял, разведя руки…

Куликов вошел в свою квартиру. За ним шел по пятам тощий субъект в картузе и блузе. Иван Степанович не был в своем уединенном домике больше двух недель. Квартира была совершенно запущена и потеряла жилой вид. Но Куликов даже не замечал этого. Все это пустяки, которые не могли его интересовать, особенно теперь, после таких важных событий. Он видел, что на карту приходится ставить все! Пан или пропал. Сойтись с тестем он не мог ни в каком случае уже потому, что тот потребовал документы и данные о его прошлом. Где же он возьмет какие-то дипломы и медали, когда в жизни своей ему вовсе не приходилось работать ради медалей или дипломов! Раскрывать тестю свое настоящее прошлое он не имел ни малейшего желания. Значит, сойтись по-прежнему нельзя. Остается: или уходите самому, или… удалить его… Как удалить, вопрос второстепенный, но удалить, во всяком случае, в тот лучший из миров, откуда нет возврата.