Лиза Гарднер - Странный сосед

Черная кучка на тротуаре наконец-то мычит, возвращаясь к жизни.

Я подхожу ближе и переворачиваю незнакомца на спину.

Вот те на – это же мой сосед, Джейсон Джонс.

– Ты какого хрена шатаешься посреди ночи? – спрашиваю я.

Прошло минут десять. Мне удалось затащить Джонса к себе домой и посадить на цветочный диванчик миссис Г., приложив один пакетик со льдом к его голове, а другой – к ребрам слева.

Левый глаз у соседа уже наполовину заплыл, и повязка на голове дает основание предположить, что сейчас его били не первый раз за день.

– Ты что, на хрен, идиот? – осведомляюсь я. Адреналиновый кайф уходит. Я расхаживаю взад и вперед перед кухонькой, снова и снова щелкаю зеленой резинкой и жалею, что не могу, как змея, выползти из собственной кожи.

– Ты какого черта сделал с волосами? – хрипит Джонс.

– Мои волосы пусть тебя не волнуют. А вот ты чего тут разгуливаешь? Да еще весь в черном… Ниндзя из пригорода изображаешь? Своего домашнего шоу мало?

– Ты про репортеров?

– Это ж каннибалы.

– Подходящая аналогия, учитывая, что я – один из них, а они сейчас кормятся за мой счет.

Я хмурюсь. Настроение паршивое, и мне наплевать на какие-то там подходящие или неподходящие аналогии.

– Так какого черта ты здесь делаешь? – снова спрашиваю я.

– Ищу тебя.

– Зачем?

– Ты сказал, что видел что-то в ту ночь, когда пропала моя жена. Мне нужно знать, что именно ты видел.

– А снять трубку и позвонить не мог?

– Тогда бы я не видел твоего лица и не смог бы определить, говоришь ли ты правду или нет.

– Можешь сколько хочешь пялиться мне в глаза – один черт не угадаешь, вру я или нет.

– Давай попробуем, – спокойно предлагает он, и что-то в его заплывшем глазу беспокоит меня даже больше, чем три напавших на него мордоворота.

– Ну да? – Я стараюсь закосить под мачо. – Если ты такой крутой, то почему мне пришлось гонять этих громил, а потом отдирать твою задницу от тротуара?

– Они напали сзади, – вздыхает он, поправляя пакетик со льдом. – Кстати, кто такие? Твои приятели?

– Так, парочка местных, пронюхавших, что в их районе живет сексуальный преступник. Приходи завтра в это же время и на это же место – может, успеешь увидеть тот же спектакль.

– Жалеешь себя? – тихо спрашивает он.

– А то.

– Потому и напился.

– У меня еще пузырь есть. Хочешь?

– Не пью.

Не знаю, почему, но меня это цепляет.

– Не пьешь, не куришь, делаешь что? Не пьешь, не куришь, делаешь что?

Джонс смотрит на меня с любопытством.

– Господи, – взрываюсь я, – это ж Адам Ант [20] . Из восьмидесятых. Ты где рос? В лесу?

– Вообще-то, в подвале. И ты слишком молод, чтобы помнить восьмидесятые.

Я небрежно пожимаю плечами, с опозданием понимая, что сболтнул лишнее и выдал себя.

– Знакомая была. Большая фанатка Адама Анта.

– Та, которую ты изнасиловал? – спокойно спрашивает он.

– А ну-ка заткнись! Заткнись на хрен. Осточертело. Все такие умные, все про меня всё знают, в том числе и про мою долбаную сексуальную жизнь… А было совсем не так. Понял? Было. Совсем. Не. Так.

– Я читал, – продолжает сосед тем же монотонным голосом. – У тебя был секс с четырнадцатилетней девчонкой. По закону, это изнасилование. Вот так оно и было.

– Я любил ее!

Он смотрит на меня.

– У нас было что-то особенное. Не просто секс. Она была нужна мне, а я – ей. Никому больше не было до нас никакого дела. Это и есть особенное. Это и есть любовь.

Он смотрит все так же.

– Да, так вот! Любовь не выбирают. Ты влюбляешься, и все тут. Просто и ясно.

Сосед наконец открывает рот.

– А ты знаешь, что большинство закоренелых педофилов приобрели первый сексуальный опыт со взрослым, когда им не было еще пятнадцати?

Я закрываю глаза.

– Да пошел ты! – говорю устало. Нахожу на стойке вторую бутылку «Мейкерс Марк» и начинаю вытаскивать пробку, хотя и чувствую, что больше не надо, что меня уже тошнит, да и не хочется.

– Не надо было тебе ее трогать, – продолжает сосед. – Любовь – это сдержанность, ограничение. Любовь – если бы ты дал ей вырасти. Любовь – если бы ты не воспользовался одиночеством и ранимостью школьницы. Любовь – если бы ты стал ей другом.

– Знаешь, можешь возвращаться и полежать на тротуаре, держать не стану. Пусть тебя спасает кто-то другой, – говорю я.

Но он еще не закончил.

– Ты соблазнил ее. Как? Наркотики? Алкоголь? Сладкие речи? Ты думал об этом. Планировал. Ты старше, и на твоей стороне были зрелость и выдержка. Ты выжидал – и взял ее в нужный момент. Ей было из-за чего-то одиноко и грустно, а ты оказался на месте. Погладил по спине. Предложил глоточек. «Совсем чуточку. Капельку. Поможет расслабиться». Наверное, ей было не по себе. Наверное, она просила тебя остановиться…

– Заткнись, – предупреждаю я.

Он только кивает.

– Ну конечно. Она просила тебя остановиться. Но ты не слушал. Ты продолжал. Трогал ее. Гладил, ласкал. Что она может? Она сама не понимает, что чувствует. Ей и хочется, чтобы ты продолжал, но, с другой стороны, хочется, чтобы ты остановился. Она понимает, что это нехорошо, неправильно. Ей неуютно, ей не по себе…

Я прохожу комнату в три шага и бью его с размаху по лицу. Получается неожиданно звонко. Голова у него дергается. Кубики льда рассыпаются по диванчику. Он медленно выпрямляется, задумчиво трет подбородок, собирает лед в пакет и снова прижимает ко лбу. Потом смотрит мне в глаза, и я невольно ежусь от того, что там вижу. Он остается на месте, словно ничего и не случилось. Я тоже.

– Расскажи, что ты видел ночью в среду, – говорит он негромко.

– Машину. Ехала по улице.

– Что за машина?

– Такая, с кучей антенн. Может, из автосервиса. Вроде бы темный седан.

– Что ты сказал полиции?

– Что ты хрен долбаный. Что пытался сдать меня, чтобы спасти собственную шкуру.

Он смотрит на мою голову, руки, плечи.

– Что ты жег сегодня?

– Что хотел, то и жег.

– Коллекционируешь порно, Эйдан Брюстер?

– Не твое дело!

Джонс кладет пакетик со льдом. Встает. Я отступаю. Сам не знаю, почему. Эти глубокие темные глаза в синюшно-кровавых провалах… Бог знает, что там, в них. Ощущение дежавю. Как будто я уже видел эти глаза. Может, в тюрьме. Может, у того, первого, что измолотил меня в кровь. Только теперь до меня доходит, что этот мой сосед… в нем есть что-то нечеловеческое.