Современный польский детектив

В семь часов поручик Герсон, тихо посвистывая, вошел в кабинет Выдмы.

— Приветствую вас, товарищ майор!

Его приветствие, в котором прозвучали весьма бодрые нотки при соблюдении всех правил субординации, не было должным образом оценено.

— Ваша милость уже на ножках? — проскрипел нелюбезно Выдма.— Очень хорошо, работы невпроворот.

— Неужели что-нибудь новенькое? — Поручику никак не удавалось найти правильный тон.

— Эта особа отыскалась.

— Громы небесные! Потрясающая новость, а наш уважаемый патрон что-то не в духе?

— Увы, с ней опять новые хлопоты. Выскользнула буквально у меня из рук, и теперь мы вновь не спускаем с нее глаз, чтобы не улизнула.— Майор кратко рассказал поручику о происшедшем.

— Разве не проще задержать ее, коль скоро знаем, где она находится? Сразу бы многое выяснили.

— В нашу задачу входит задержание всей банды, а не одной Эльмер, тем более что в создавшейся ситуации она стала своего рода связующим звеном…

— Понимаю. Мы держим ее в руках, и, пожалуй, не стоит убирать у них из-под носа столь лакомый кусочек. А не попытаются ли они вновь организовать похищение?

— Я этого не исключаю, только думаю, что теперь, пожалуй, они не будут столь нагло работать. Ну и мы примем все меры предосторожности. С одной стороны, должны предупредить эту девицу о грозящей ей опасности, а с другой стороны, не выпускать из рук всех нитей. Так вот, доблестный воин, получайте задание: в тринадцать ноль-ноль прибыть автомашиной с двумя людьми в Залесье и принять наблюдение за этой особой. Детали передачи оговорите с опергруппой автомашины 36. До этого узнайте, кто владелец «вартбурга» и такси.— Выдма продиктовал номера машин.— Эльмер, вполне возможно, болтала с таксистом, может, из него что-нибудь полезное вытянете.

— А как с деньгами?

— Похоже, наше предположение, что они в камере хранения, подтверждается.

— Ловкая особа,— констатировал Герсон.— Номера записал, это я быстро проверю, а не стоит ли заняться поисками Кароля? До тринадцати часов я, пожалуй, успею.

Выдма что-то обдумывал про себя.

— Согласен. Будешь проходить мимо канцелярии, скажи, чтобы прислали этого вахтера из заводской охраны, и попроси Бурого вести протокол.

— Давайте еще раз повторим все сначала,— попросил Выдма, продолжая допрос.— Расскажите, как было с Белецким? Он вошел точно в двадцать два часа десять минут… И потом?

— Панове...— вздохнул вахтер,— ну сколько уже раз я вам рассказывал!.. И должен все повторить сначала?

— Возможно, и больше, пан Лабусь, пока не вспомните все детали. Один раз вы сказали, что Белецкий задержался на несколько секунд, а потом не секунд, а минут, а Герман вначале разговаривал с вами стоя, а потом на минуту присел… А на самом деле как было?

— Неужто так это важно?! Вы все время ловите меня на слове. Не может же человек все сразу точно припомнить, как бы вам хотелось.

— Ну, вот видите. Поскольку любая мелочь очень для нас важна, и приходится все начинать сначала. Я тоже сыт вашими объяснениями по горло, но мы не сможем закончить, пока вы не перестанете выкручиваться.

— Да не выкручиваюсь я, провалиться мне на этом месте! — вахтер стукнул себя в грудь.

— Тем лучше, я ведь все равно вытяну из вас всю правду, так что будем сидеть здесь до рассвета. Кое-что я уже начал понимать, в случае чего смогу вам помочь! Итак, прошу вас, все сначала. Белецкий проходит через проходную ровно в двадцать два десять, так?

— Да, точно в это время.

— И дальше? Рассказывайте.

Вахтер покрутил головой и принялся повторять свои показания:

— Белецкий сказал мне: «Пан Лабусь, я уже закончил свои дела, а вы, значит, будете сидеть здесь до утра». Он приостановился и посмотрел на стенные часы. Тогда и я посмотрел, потому и помню точно, сколько было времени.

— В каком месте стоял Белецкий?

— Остановился возле стола, который стоит в проходной как раз под часами.

— Что вы делали в это время? Стояли, ходили по комнате? Продолжайте…

— Сидел за столом и ужинал, еду принес с собой, жена всегда готовит и дает мне в котелке, когда заступаю в ночную смену, я привык поздно ужинать.

— Ну, и что же вам жена приготовила на ужин?

— Я уже вам говорил, гороховый суп и хлеб. Когда Белецкий вошел, я как раз сидел за столом и ел.

— А котелок, какой? Солдатский?

— Солдатский, двойной. Когда надо — на два блюда. В тот раз во второе отделение жена положила хлеб.

— Давайте вернемся к Белецкому. Что потом?

— Остановился, видит, что я ем, сказал: «Приятного аппетита, пан Лабусь, я уже закончил свои дела, а вам сидеть здесь до утра...» Посмотрел на часы, тогда и я поднял голову и посмотрел, сколько времени. Потом Белецкий спрашивает: «Вкусный суп? Жена, наверное, на корейке сварила?» Я ответил, что вроде ничего себе, вкусный… Тогда он говорит: «Вы на ночь не наедайтесь, а то спать захочется!» Я не успел ему на это ничего сказать, потому что он рассмеялся, этим своим смехом, будто ворота заскрипели, и ушел.

— Кто-нибудь еще был в проходной, кроме вас?

— Нет, я и Белецкий…

Вахтер умолк и настороженно посмотрел на Выдму.

— Что вы замолчали, продолжайте. Значит, Белецкий ушел, а дальше…

— А дальше ничего не происходило. Я заканчивал, есть, и тут в проходную вошел Герман. Он заместитель начальника охраны и должен проверять посты. Я убирал котелок, когда он вошел, осмотрелся и спросил: «Как у тебя? Спокойно?» Я сказал, что спокойно, да и что могло быть?

— Тогда он предупредил, чтобы я был начеку, потому что в сейфе остались деньги. Но об этом я знал и без него, вот и ответил, что понимаю, как надо нести службу.

— Как вы разговаривали? Стоя?

— Нет, Герман присел, и мы закурили.

— И долго он сидел? Когда ушел?

— Как кончили курить. Повторил еще раз, чтобы не заснул, и ушел.

— Кто кого угощал сигаретами? Он вас или вы его?

— Точно не помню,— задумался вахтер,— кажется, он…

— Что вы делали, когда Герман ушел?

— Как обычно, что на посту можно делать? Прошелся по помещению, выглянул на улицу, потом в другую дверь вышел во двор. Все было тихо, спокойно, сел, немного почитал газету. Я человек, привыкший к такой работе, не замечаю, как тянется время, когда дел никаких нет. Так просидел до самого утра, и тут утром началась вся эта кутерьма.

Выдма не отводил глаз от лица вахтера:

— И это все?

— А что еще может быть? Рассказал все как на исповеди.

— Неплохо вы исповедуетесь, пан Лабусь. О грехах, значит, умалчиваете?

— Я? Умалчиваю? Надо же такое сказать,— искренне возмутился вахтер.

— Да. Никак не хотите признаваться, что после ухода Германа вы вздремнули. Прихватили несколько часиков.

Вахтер открыл рот, пытаясь что-то сказать, но молчал, испуганно всматриваясь в лицо Выдмы. Его реакция была так понятна и ясна, хотя он все отрицал, бормоча что-то невнятное под нос: