Джозефина Тэй - Мистификация

— А в соседней комнате тоже остались старые обои с картинками и стишками?

— Ну конечно. Идем, я тебе покажу.

Брет прошел с Элеонорой в соседнюю комнату, но не столько слушал ее воспоминания об изображенных на обоях персонажах, сколько думал о том, что ему сказала Лана.

Значит, Саймон не верит, что он — Патрик. «Чего тогда твердить, что вы никакой не Патрик?» Значит, Саймона не убедили доказательства, собранные адвокатами.

Почему?

Этот вопрос гвоздем сидел в голове Брета, когда он спускался по лестнице вслед за Элеонорой.

Элеонора привела его в большую гостиную. Беатриса разливала по рюмкам херес, а Сандра тихонько бренчала на рояле.

— Хочешь, я тебе сыграю? — спросила она Брета.

— Нет, — ответила Элеонора, — он не хочет. Мы разглядывали старые обои, — сказала она Беатрисе. — Я и забыла, как я была влюблена в Робин Гуда.

— А мне эти дурацкие картинки на обоях никогда не нравились, — заявила Сандра.

— Ты никогда не читала книжек, поэтому тебе эти картинки ничего не говорили, — отрезала Элеонора.

— Мы перевели близнецов из северного крыла, когда им стала не нужна няня, — объяснила Брету Беатриса. — Уж очень далеко была детская от всех нас.

— Да, чтобы утром разбудить Сандру и Джейн к завтраку, приходилось совершать суточный переход, — заметила Элеонора. — Сандру надо было звать несколько раз. Вот и пришлось перевести их поближе.

— Тем, у кого слабое здоровье, нужно больше спать, — сказала Сандра.

— С каких это пор у тебя слабое здоровье?

— Не то, чтобы слабое, но Джейн гораздо крепче меня. Правда, Джейн? — воззвала Сандра к сестре, которая только что тихонько вошла в гостиную.

Но Джейн не обратила на нее внимания.

— Саймон приехал, — тихо сказала она, подошла к Беатрисе и подняла на нее вопросительный взгляд, словно надеясь услышать от нее, что все в порядке.

На секунду в гостиной воцарилось молчание. Все застыли, только Сандра выпрямилась на своем стульчике, и глаза ее загорелись предвкушением интересных событий.

— Вот и хорошо, — сказала Беатриса, наливая вино в следующую рюмку. — Значит, обед будет вовремя.

Зная теперь, какие сложности возникли с Саймоном, Брет восхитился ее самообладанием.

— А где он? — небрежно спросила Элеонора.

— Идет сюда, — ответила Джейн и опять посмотрела на Беатрису.

Дверь отворилась, и в гостиную вошел Саймон Эшби. Он на секунду задержался на пороге, глядя на Брета, затем закрыл за собой дверь.

— Приехал, значит? — сказал он ровным бесстрастным голосом.

Он пересек комнату и остановился напротив Брета. У Саймона были необыкновенно светлые серые глаза с темным ободком. Но они ничего не выражали. Ничего не выражало и его бледное лицо. Чувствовалось, что он натянут, как струна. Брет подумал, что, если его тронуть пальцем, наверняка раздастся звон.

И вдруг напряжение исчезло. Казалось, он издал вздох облегчения.

— Они тебе, наверно, не сказали, — небрежным тоном произнес он, — но я был готов до последнего вздоха отрицать, что ты Патрик. Но теперь, увидев тебя, я беру все свои возражения назад. Конечно, ты — Патрик. — Саймон протянул Брету руку. — Добро пожаловать в родной дом.

Тишина в комнате взорвалась голосами. Все задвигались, зазвучали поздравления, звон бокалов, смех. Даже Сандра, предвкушавшая драматическую сцену, сумела скрыть свое разочарование и принялась клянчить, чтобы ей подлили еще хересу: обычно близнецам в торжественных случаях плескали на дно рюмки несколько символических капель.

Брет потягивал золотистый напиток и благодарил небо, что все обошлось. Но он был озадачен. Почему, увидя его, Саймон явно испытал облегчение?

Кого он ожидал увидеть? Чего он боялся?

Саймон не допускал возможности, что Брет — это Патрик. Может быть, он просто не смел надеяться, страховался от неизбежного разочарования? Может быть, он думал: «Я не хочу тешить себя напрасными надеждами — вдруг окажется, что это вовсе не Патрик?» Отсюда и облегчение? Он понял, что это действительно Патрик.

Нет, непохоже.

Брет наблюдал за искрящимся весельем Саймоном и ломал голову над произошедшей в нем переменой. Несколько минут назад Саймон Эшби был напряжен до предела. А сейчас у него такой вид, словно гора свалилась с плеч. Да-да, именно так. Вот откуда это внезапное облегчение. Реакция человека, который шел на казнь, и вдруг получил помилование.

Как это объяснить?

Чувство недоумения не покидало Брета и во время обеда, и, хотя он участвовал в общем разговоре и отвечал на бесчисленные вопросы, это недоумение не могли заглушить даже торжествующие восклицания внутреннего голоса:

— Все! Проскочил! Ты сидишь с ними за столом на равных, и все семейство радо до смерти.

Пожалуй, не все. Джейн, сохраняя верность Саймону, сидела молча — островок отчуждения за оживленным столом. Да и вряд ли Саймон, несмотря на капитуляцию, был в особенном восторге. Но Беатриса, не желая вдумываться в причины этой капитуляции, вся светилась счастьем. Элеонора постепенно оттаивала, и ее светская любезность сменялась живым интересом.

— А я думала, что уздечка команчей — это просто петля.

— Нет, не петля, а как бы удавка. Веревку пропускают через рот лошади — как наши удила. Такую уздечку надевают на лошадь, чтобы она не упиралась.

Сандра, уже простившая Брету безразличие к ее внешности, всячески его обхаживала и одна из всего семейства называла Патриком.

Постепенно это стало бросаться в глаза. Если Сандра, стараясь привлечь его внимание, непрерывно восклицала: «Патрик!», — другие явно избегали называть его по имени. Брет думал, что он предпочел бы иметь в союзниках Джейн, а не Сандру. Если бы у него была младшая сестренка, он хотел бы, чтобы она была похожа на Джейн. Он обнаружил, что ему трудно смотреть ей в глаза. Ее взгляд вызывал у него такое же чувство неловкости, как и взгляд человека на висевшем позади нее портрете. Столовая была вся увешана фамильными портретами. Тот, что висел за спиной Джейн, изображал Уильяма Эшби Седьмого в форме вестоверского ополчения, в рядах которого он собирался отражать вторжение Наполеона в Англию. В Кью-гарденз Брет выучил наизусть, кто изображен на каком портрете, но каждый раз, когда он поднимал глаза на Уильяма Эшби Седьмого, у него возникало странное ощущение, что Уильяму отлично известно об уроках, которые Лодинг давал ему в Кью-гарденз.

Однако задача достойно выдержать эту первую, самую трудную встречу с семейством, значительно облегчилась для Брета тем, что, как и предсказывал Лодинг еще за обедом в ресторанчике, за исключением самого начала, его рассказ был совершенно правдив — это была история его собственной жизни. А поскольку все Эшби, как сговорившись, избегали упоминать события, которые катапультировали его в эту новую жизнь, ему не пришлось ничего выдумывать.