Джозефина Тэй - Мистификация

— Ты была права, тетя Беа, — сказала Элеонора. И объяснила остальным. — Тетя Беа утром сказала, что солнце светит чересчур ярко и к вечеру обязательно пойдет дождь.

— Беа вообще никогда не ошибается, — сказал викарий, глядя на Беатрису с улыбкой, в которой таилась и похвала, и легкая ирония.

— Вы меня изображаете, как какое-то чудище непогрешимости.

Выждав приличествующее время, Нэнси сказала:

— У Брета сегодня был очень трудный день, да и все вы, наверно, устали. Нам пора идти. Надеюсь, что ты придешь к нам, Брет, когда немного отдышишься.

Саймон принес ее шаль, и все они проводили гостей до крыльца. Нэнси сняла свои лакированные туфельки и надела резиновые сапоги, которые дожидались ее за дверью. Держа туфли под мышкой, она взяла мужа под руку, прижалась к нему, чтобы поместиться под их единственным зонтиком, и через минуту чета Пеков скрылась в темноте.

— Молодчина Нэнси, — проговорил Саймон слегка заплетающимся языком. — Ледингемов каким-то там дождиком не проймешь.

— Милая Нэнси, — тихо сказала Беатриса. Вернувшись в гостиную и окинув ее рассеянным взглядом, она объявила:

— Нэнси права, пора ложиться спать. День был нелегкий для всех нас.

— Что, уже спать? — огорченно воскликнула Элеонора.

— У тебя в половине десятого урок с Ла Парслоу, — напомнил ей Саймон. — Я сам видел запись у тебя в книжке.

— А зачем, собственно, ты лазил в мою книжку?

— Хотел удостовериться, что ты не обманываешь налогового инспектора.

— Ну ладно, пошли спать, — сказала Элеонора, зевая и сладостно потягиваясь. — Какой сегодня был замечательный день!

Она повернулась к Брету, чтобы пожелать ему спокойной ночи, и вдруг засмущалась, неловко протянула ему руку и сказала:

— Доброй ночи, Брет. Счастливых сновидений. — И с этими словами пошла наверх.

Брет повернулся к Беатрисе, но она предвосхитила его:

— Я поднимусь с тобой вместе.

Тогда Брет повернулся к Саймону:

— Доброй ночи, Саймон, — сказал он, спокойно глядя в холодные серые глаза.

— Доброй ночи… Патрик, — ответил Саймон с едва заметной усмешкой, вложив долю издевки в само имя «Патрик».

Поднимаясь по лестнице, Брет услышал, как Беатриса спросила Саймона:

— А ты разве не пойдешь к себе?

— Пока нет.

— Тогда не забудь выключить везде свет, хорошо? И проверь запоры.

— Обязательно. Доброй ночи, тетя Беа.

На повороте лестницы Брет увидел, как Беатриса обняла и поцеловала Саймона. И вдруг его пронзило острое чувство безнадежной и необъяснимой ревности. «Господи, — подумал он, — мне-то что за дело?»

Через минуту Беатриса вошла вслед за ним в бывшую детскую. Она бросила взгляд на кровать и сразу усмотрела непорядок:

— Эта тупица обещала положить тебе в постель грелку, но конечно забыла.

— Неважно, — ответил Брет. — Я бы все равно ее убрал. Я не привык засыпать с грелкой.

— Тебе, наверное, кажется, что мы жутко изнеженная публика, — с улыбкой сказала Беатриса.

— Я считаю, что вы очень симпатичная публика, — ответил Брет.

Беатриса улыбнулась.

— Устал?

— Да.

— К завтраку в половине девятого встать не сможешь?

— Обычно я вставал куда раньше.

— И тебе нравилась эта… трудовая жизнь… Брет?

— Очень.

— Ты тоже очень симпатичный парень, — сказала Беатриса и легонько поцеловала его в щеку. — Жаль, что ты так долго жил вдали от нас, но мы рады, что ты вернулся. Доброй ночи, мой милый.

В дверях она повернулась и сказала:

— Звонить, конечно, бесполезно — никто не отзовется. Но если тебе вдруг до смерти захочется жареных креветок или холодного чаю, или книжку — приходи ко мне. Правая дверь от лестницы, как и раньше.

— Доброй ночи, — сказал Брет.

Беатриса на секунду постояла у него за дверью, не отпуская дверной ручки, потом подошла к двери Элеоноры, постучала и вошла. Последние год-два Элеонора стала для нее опорой и утешением. Столько лет Беатриса могла рассчитывать только на себя, и ей негде было искать поддержки и совета. Ей стало легче жить, когда она смогла на равных общаться с Элеонорой, трезвый ум которой всегда был к услугам Беатрисы.

— Привет, Беа, — сказала Элеонора, которая сидела перед туалетным столиком и расчесывала волосы. Как и Саймон, она стала часто называть Беатрису просто по имени,

Беатриса опустилась в кресло и проговорила:

— Слава Богу, первый день пережили.

— Все вышло наилучшим образом, — заметила Элеонора. — Саймон вел себя прекрасно. Бедняга Саймон.

— Да. Бедняга Саймон.

— Может быть, Брет… Патрик предложит ему войти в долю? Как ты думаешь? В конце концов Саймон вложил много труда в наш конный завод. Было бы не совсем благородно все забрать после стольких лет отсутствия и безразличия к нашим делам.

— Да, наверное, так. Не знаю. Надеюсь, что предложит.

— У тебя усталый голос.

— А ты разве не устала?

— Знаешь, Беа, должна признаться, что я просто не нахожу между ними ничего общего.

— Между Саймоном и Патриком?

— Нет, между Патриком и Бретом.

Несколько мгновений они молчали. За окном тихо шуршал дождь. Потрескивали под гребенкой волосы Элеоноры.

— То есть… ты думаешь, что это не Патрик?

Элеонора перестала расчесывать волосы и подняла на Беатрису удивленно расширенные глаза.

— Конечно, это Патрик. Кто же еще?

Она положила гребенку и стала связывать волосы голубой лентой.

— Просто у меня такое чувство, будто это совершенно незнакомый мне человек. Странно, правда? Мы же прожили вместе двенадцать лет. Но он мне нравится. А тебе?

— Мне тоже, — ответила Беатриса.

У нее тоже было чувство, что она встретила незнакомого человека, и так же, как Элеонора, она не могла себе представить, кто бы это мог быть, если не Патрик?

— Разве Патрик никогда не улыбался?

— Очень редко. Он был серьезный ребенок.

— Когда Брет улыбается, мне хочется плакать.

— Бог с тобой, Элеонора! Почему?

— Не притворяйся, что не понимаешь.

Да, Беатриса понимала — как будто понимала.

— Он тебе не объяснил, почему не писал все эти годы? — спросила Элеонора.

— Нет. У нас не было возможности для откровенного разговора.

— Я думала, что ты его спросила, пока вы осматривали конюшню.

— Нет. Он был весь поглощен лошадьми.

— Как, по-твоему, почему он не хотел нас знать все эти годы?

— Может быть, мы ему, как говорила няня, «обрыдли». Да, собственно, это не более удивительно, чем то, что он убежал от нас. Видно, он просто не мог оставаться в Лачете.

— Наверное, это так. Но он был добрый мальчик. И он всех нас любил. Даже если ему не хотелось возвращаться сюда, почему бы ему не известить нас, что с ним все в порядке?

Поскольку Беатриса сама никак не могла найти ответ на этот вопрос, она помолчала.