Марджори Аллингхэм - Смерть в Галерее

— Где они сейчас? В зеленой гостиной? О, Фрэнсис, как ты могла так поступить? Как ты могла?

Филлида Мадригал лежала на кушетке среди кружевных подушек и обливалась слезами.

— Мои нервы натянуты как струна. Это невыносимо, совершенно невыносимо, — шептала она. — Малейший диссонанс отдается в моем теле нестерпимой болью. Неужели было недостаточно для меня той унизительной, совершенно невозможной сцены с Габриель? А теперь врываешься ты и устраиваешь новую, с Робертом и Дэвидом!

Фрэнсис стояла на ковре в белой спальне. Она раздумывала о том, что все это так похоже на Филлиду, она всегда так себя вела после семейных сцен, которые, в сущности, не имели для нее никакого значения.

— Я не думала, что бабушка приедет сюда, мы с ней расстались еще днем, — сказала она, поворачивая новое кольцо вокруг пальца. — Мне никак не могло прийти в голову, что она приедет и примется за Роберта. Она так стара. Мне показалось, что она не поняла ни слова из того, что я рассказывала ей днем.

— О, она все прекрасно поняла, — от злости у Филлиды Мадригал высохли слезы. — Она сильна, как лошадь, и упряма, как мул. Мне бы ее силу. Когда Габриель вошла, опираясь на руку старой Доротеи, она сразу завладела всем домом. Роберт имел неосторожность ей нагрубить. Это было идиотизмом чистейшей воды. Я стояла там, и у меня началось сильное сердцебиение, это значит, что завтра я буду совершенно разбитой. Она его выслушала, дала выплеснуться ярости, позволила сказать самые непростительные вещи, а потом просто села и послала Доротею приготовить для нее спальню Мэйрика. Естественно, Роберт возражал, я, конечно, тоже. Как она может здесь жить? Неужели это разумно? Ее совершенно невозможно переубедить. Она сказала, что тридцать лет спала в этой комнате и теперь намерена там поселиться. Что с ней можно было поделать? Нам нечего было сказать. Я думала, что Роберт упадет в обморок. Он был белый, как стена. Наконец, Доротея увела ее наверх. Габриель не удостоила Роберта даже взглядом, она смотрела просто сквозь него. Но она запомнила все, что он сказал. Она опасна, Фрэнсис. Неуживчивая, эгоистичная, гордая старуха. И она здесь, в доме. Это ты виновата. Ты могла убить ее этим всем. Что угодно могло из всего этого выйти. Тебе не кажется, что ты должна сходить вниз?

Она села. Неяркий вечерний свет был к ней добр, красиво выделив капризную линию ее рта и углубив тени вокруг глаз. Медные блики играли в ее гладко зачесанных волосах.

— Пожалуйста, сходи к ним, Фрэнсис.

— Но я не могу! — утомленно ответила младшая сестра. — Роберт сказал, что хочет поговорить с Дэвидом наедине. Он всем совершенно ясно дал понять, чего хочет.

Филлида встала и прошлась по комнате. Кружевной пеньюар шлейфом струился по темному ковру.

— Фрэнсис, — внезапно произнесла она с силой, которую ее сводная сестра никак не предполагала услышать в этом слабом голосе. — Тебе никогда не казалось, что Роберт сошел с ума?

Вопрос был ошеломляющим уже только потому, что его задала Филлида, и он касался не ее собственного физического и морального состояния. Но здесь, наверху, в темной спальне, освещенной только камином, под завывание ветра у Фрэнсис от этого прямого вопроса перехватило дыхание. Ее начала бить мелкая дрожь.

— Почему? Почему ты об этом спрашиваешь?

— О, ничего, это, наверное, нервное. Я очень больна. Я боюсь. Мне несносен этот дом. Я только два года замужем. Роберт всегда вел себя как-то странно, с ним всегда было трудно. Но теперь стал совсем нестерпимым, и с каждым днем становится все хуже и хуже. Он следит за мной, он следит за тобой. Разговаривает только с Лукаром. Он совершенно помешался на вашем браке с Лукаром.

— Боюсь, что мне придется его разочаровать, моя дорогая.

Филлида помолчала, а потом неожиданно сообщила:

— Ты знаешь, что Дэвид Филд и Габриель страшно рассорились из-за меня. Конечно, это было очень давно, еще до того, как он стал знаменитым. — Внезапно она засмеялась и шутливо заломила руки. — Ну почему я вышла замуж за Роберта? — воскликнула она. — Почему из всех я выбрала именно Роберта? Вообще-то, все совершенно очевидно. Мы тайно обручились с Долли Годолфином, когда он уезжал в эту ужасную экспедицию, а потом, когда бедняга Долли пропал, и сердце мое было разбито, Роберт оказался рядом. Я была совершенно не в себе. О, Фрэнсис, хорошенько подумай, за кого ты выходишь замуж!

Она вернулась к кушетке и, упав на нее, начала плакать так тихо, что Фрэнсис ее не слышала. Она задумчиво смотрела на огонь. Итак, это Габриель назвала его охотником за приданым и разбудила в нем дьявола. Как это на него похоже — не называть имен.

Тихий голос Филлиды нарушил ход ее мыслей. Она опять попросила:

— Ради Бога, спустись к ним. Чем они могут так долго заниматься? У них обоих совершенно несносные характеры. Спустись и посмотри.

Фрэнсис быстро взглянула на нее.

— Наверное, и правда лучше сходить, — сказала она и внезапно обнаружила, что ей стало трудно дышать.

Прямо перед дверью она наткнулась на Доротею, старую служанку Габриель. Полная пожилая женщина побледнела от непривычного волнения. Она взяла Фрэнсис за руку.

— Я ничего не могу с ней поделать, — прошептала она тоном заботливой сиделки, который всегда появлялся, когда она говорила о своей хозяйке. — Она не хочет ложиться в постель и не хочет принимать капли. Она сидит в кресле, разглядывает комнату и говорит о предыдущем хозяине и мистере Мэйрике. Он не должен был так с ней разговаривать, это я о мистере Роберте. Она никогда не потерпела бы этого от кого-либо из своих, и уж, конечно, не потерпит от мистера Роберта. Она сердита, очень сердита. За всю свою жизнь я видела ее такой сердитой только дважды. Один раз, когда от мистера Мэйрика сбежала первая жена, мать Филлиды, и второй раз, когда к нам в дом приходил молодой джентльмен. Она очень сердита и очень стара. Она сидит и все вспоминает и вспоминает. Не сходить ли мне за доктором?

— Я не думаю, что это из-за Роберта, — сказала Фрэнсис. — Это я во всем виновата, Доротея. И мне ужасно жаль.

Старая женщина посмотрела на нее своим обычным добрым и строгим взглядом.

— Да, плохи дела, не так ли, мисс? — сказала она. — Немного подожду и пойду посмотрю, как она там. А пока спущусь на минутку и принесу ей капельку горячего молока. Может быть, она выпьет хоть немного молока и уснет. Это он ее расстроил. Кто-то должен ему об этом сказать. Он мог ее убить. Этот истерик приводит меня в бешенство. Я чувствую, что в этом доме что-то не так, что-то совсем не так. Может быть, вы этого и не замечаете, но я-то сразу почувствовала.

Она пошла дальше по коридору, большая и рассерженная старая женщина, возмущенная тем, что ее оторвали от привычных обязанностей. В доме было тихо и почти совсем темно.