Николас Мейер - Учитель для канарейки

Главной сложностью было то, что я имел дело с безумцем, и логика происходящего, всегда столь успешно служившая мне, в этот раз полностью зависела от каприза существа, чьи мысли окутывала непроницаемая завеса тайны. Если он был безумен, значит, я должен был постичь логику его безумия. Если я не могу предсказать его действия, может быть, мне удалось бы разобраться в их мотивах?

А мотивы были довольно ясны, долго рассуждать не приходилось. Монстр был одержим бедняжкой Кристин Дааэ. Я все больше концентрировался на этой идее, проходя по улицам и мелким лавчонкам. И в своей одержимости ею он мог позволить себе решать о жизни и смерти, устанавливать собственные законы, ходить, куда ему заблагорассудится, словно он был владельцем всей Оперы.

И меня осенило. Я как раз поравнялся с Сен-Жермен-де-Пре, когда на меня снизошло озарение, такое же нежданное и чудесное, как яблоко, упавшее на голову Ньютона. Когда решение пришло ко мне, мне даже пришлось остановиться и прислониться к дереву у обочины тротуара, ибо от изумления у меня слегка закружилась голова. Истина, которая внезапно открылась мне, казалась невероятной, и все же это была истина, которая, к тому же, находилась перед моими глазами уже какое-то время. Оттого только, что она была такой поразительной, я не распознал ее раньше. Вам известна моя любимая максима, доктор: исключайте все невозможное, и то, что останется, пусть оно даже будет маловероятно, окажется истиной. Только так я мог объяснить, почему Ноубоди, как никто другой, ориентируется в лабиринтах Оперы. Я не понимал, почему столь простое объяснение не пришло ко мне раньше, но в своем тогдашнем смиренном состоянии предпочел не смотреть в зубы дареному коню и не тратить драгоценное время, казня себя за то, что правда столь долго ускользала от меня.

Понелля я разыскал в его излюбленном кафе на бульваре Сен-Жермен, он был погружен в газетные описания произошедшей трагедии, забытая сигарета опасно свисала из его губ.

— У вас все благополучно? — спросил я, присаживаясь рядом и подзывая официанта.

— Насколько возможно, — ответил он, не отрывая глаз от газеты. — Держу пари, мадам Жири вернулась на работу.

— Я бы не удивился. Я могу у вас кое-что спросить?

Вот тут он взглянул на меня.

— Только если вы позволите сначала мне задать вам вопрос, — я ждал. — Вы ведь знали, что вчерашним вечером что-то должно было случиться.

— Это не вопрос.

— Да ладно вам. А на вчерашней репетиции вы спасли жизнь мадемуазель Адлер, — прежде чем я мог возразить, он воспользовался своим преимуществом и продолжал: — Перед представлением я видел вас за кулисами, вы, как хищный зверь, бродили там, следя за всеми и вся, — он победно улыбнулся. — А сами сказали мне извиниться перед Леру. Вы полицейский, да?

Подошел официант и принял мой заказ. Когда он ушел, я сделал вид, будто собираюсь с мыслями.

— Я доверюсь вам, — сказал я, наконец, и поведал ему свою сказочку о расследовании смерти Жозефа Бюке по распоряжению префектуры.

Понелль торжественно кивнул и стряхнул пепел сигареты на пол.

— Так и знал, — вздохнул он. — Ну, спрашивайте.

— Расскажите мне о Шарле Гарнье.

— Что именно?

— Вы можете описать мне его? — он растерянно взглянул на меня. — Его внешний облик. Как он выглядел?

Понелль прикусил сустав пальца. Мне принесли кофе, и я стал задумчиво помешивать сливки ложечкой, пытаясь скрыть нетерпение.

— Ну, он был футов шесть ростом, я бы сказал. Довольно смуглый, с глубоко посаженными голубыми глазами.

— Что еще?

Он прикрыл глаза, стараясь вызывать в памяти образ архитектора, потом внезапно взглянул на меня и улыбнулся.

— У него была поразительная шевелюра и борода огненно-рыжего цвета.

— Вы бы узнали его, если бы увидели снова?

— Он мертв, мсье.

— Вы не ответили на вопрос.

— Поверить не могу, что я позволил вам уговорить меня! — в пятый раз воскликнул Понелль, когда мы входили в ворота кладбища Пер Лашез, оставив бульвар Менильмонтан. Было почти пять часов, моросило. Пока молодой человек не передумал, я схватил его за руку.

— Будьте так любезны, помогите мне сориентироваться и не забывайте, что я представляю префектуру.

— Вот префектура и выполняла бы ваше таинственное поручение!

— Тогда не обойдется без бумагомарания и гласности, а я в данный момент очень хотел бы избежать и того, и другого. Вот позже, вероятно, придется отказаться от подобной осторожности.

Пока что он как будто удовлетворился этим и, хмуро поглядывая на свинцовые небеса, повел меня вперед и направо. Кладбище было огромно, настоящий город мертвых, в котором были свои холмы и долины, накрытые бесконечным сплетением извилистых улочек и миниатюрных бульваров, застроенных маленькими домиками — элегантными гробницами.

— У меня от этого места мурашки по коже, — несчастным голосом промычал Понелль.

— Вам не нравятся кладбища?

Он пожал плечами.

— Тут не суеверие, если вы об этом. Двадцать лет назад именно здесь находился последний оплот Коммуны. Самые страшные сражения произошли среди этих самых могил, многие из них были просто усыпаны мертвыми. Полторы сотни человек — тех, кто выжили — поставили у стены и расстреляли. И похоронили на месте, в общей могиле. Она где-то здесь, — его передернуло при этой мысли. — Вы хотите туда, где похоронен Гарнье?

— Я, в общем-то, не спешу. Расскажите мне еще об этом кладбище, — предложил я, сочтя, что лучше отвлечь внимание Понелля от нашего дела до того момента, когда его активное участие будет неизбежно.

— Что вас интересует?

— Все. Кто такой был Пер Лашез?

Он снова пожал плечами.

— Он был исповедником Людовика XIV и покровителем этого места. Это были владения иезуитов до их изгнания. Город приобрел их примерно в 1800 году. Я не специалист.

— Напротив, дорогой мой. Как и всегда, вы — настоящий фонтан просвещения.

Мы остановились перед гробницей Давида, пламенного художника и сторонника Революции. Поблизости обнаружилось место захоронения Жерико. Может быть, здесь, как и в Вестминстерском аббатстве, мертвых располагают в зависимости от рода их занятий?

— Не думаю, — ответил на это мой проводник равнодушным тоном.

Продолжая двигаться в юго-восточном направлении, мы миновали гробницу Мольера, и я указал на нее Понеллю.

— Темнеет, скоро закроют, — только и ответил он. — А я промок до нитки.

— Смотрите, а здесь Гюго! — воскликнул я. — Похоже, писатели собраны вместе, так же, как и художники. Поддразнивая спутника таким образом, я тянул время, пока мы искали место погребения архитектора, и сумел лишь наполовину скрыть свое изумление, обнаружив могилы Бомарше и несчастного маршала Нея. Кладбище было удивительное.