Николас Мейер - Учитель для канарейки

— Как раз напротив. Он был красивый мужчина. Страшно нравился дамам.

Я покачал головой, не находя объяснения.

— Может быть, людям просто хочется, чтобы он был ужасен, — предположил Понелль, рассуждая не столько со мной, сколько сам с собой. Очевидно, ему вспомнилась теория Белы насчет Красавицы и Чудовища, и то, что женщины, как правило, предпочитали безобразного монстра его симпатичному воплощению.

Я молчал, и только дождь продолжал беспрерывно барабанить над нами. Внезапно я щелкнул пальцами.

— Нет, он действительно чудовище, это обвал изуродовал его. Как же медленно я стал соображать, я совершенно заржавел, Понелль!

— О чем это вы?

— Ни о чем. Мы, полицейские, всегда отличаемся склонностью к самокритике. Но, можете мне поверить, Орфей был изуродован во время обвала. Вот почему он не покидает Оперу и никому не показывается.

Понеллю понадобилось несколько мгновений, чтобы воспринять новую идею.

— И вы думаете, такое действительно возможно?

— В данный момент, — я развел руками, — это не более чем предположение. Все мои теоремы еще требуется доказать. Давайте представим на мгновенье, что Орфей обеспечил себе личное поместье в недрах Оперы и добился соглашения с дирекцией, которая его содержит. Вот уже много лет он живет в мире и покое в своем логове. И все было хорошо, пока три месяца назад он не услышал и не увидел одно молодое сопрано.

— Ла Дааэ?

— Он влюбился, и горе тем, кто умышленно или невольно встает меж ним и объектом его страсти.

Я снова набил трубку, делая вид, что не замечаю изумленного взгляда Понелля. Он же додумался до чего-то еще — чего-то тревожного, судя по тому, как он нахмурился.

— Но что Карлотта и жаба у нее в горле?

Я зажег спичку и энергично запыхтел трубкой, прежде чем ответить.

— Вы когда-нибудь слышали об искусстве чревовещания?

Он покачал головой.

— Это старинный и таинственный трюк, который знали еще в Древнем Риме, хотя сейчас его демонстрируют только цыгане и ярмарочные циркачи, что-то вроде разговорного trompe d’il [60] Иллюзия, обманка (фр.) — прим. пер. . Само это слово означает: говорить животом. Об этом мало известно, однако умелый мастер способен так «бросать голос», что будет казаться, будто он доносится откуда-то со стороны. Адепты могут даже говорить, не двигая губами, но нашему знакомцу в этом нет необходимости. Мало того, имея под рукой оперную машинерию, он мог без труда усилить громкость своего жабьего кваканья — например, используя эхо вентиляционных шахт, идущих с крыши, или какие-либо другие трюки, которых мы не знаем. Он мог многие годы совершенствовать свою технику, — добавил я, вспомнив бесплотный смех. Понелль провел рукой по губам, словно пытаясь понять, что я ему говорю.

— Вы хотите сказать, что с голосом Сорелли ничего не случилось?

— Совершенно ничего. Злодею достаточно было жестоко перебивать ее каждый раз, когда она собиралась запеть.

— Но это, все это… — не найдя слов, он зябко закутался в свою поношенную куртку, почувствовав холодок, и мрачный склеп был тут ни при чем.

— Нелепость? Но, подумайте, Понелль, только эта теория объясняет все факты, только она объясняет его сверхъестественную способность передвигаться по Опере куда он хочет, видеть все, слышать каждое произнесенное слово. Только он знает в Опере каждый угол, каждую щель. Почему? Потому он сам ее спроектировал. К счастью, — добавил я, — хоть он и знает Оперу, как свои пять пальцев, его власть ограничена ее пределами.

Еще несколько мгновений мы просидели в молчании. Потом Понелль сменил положение, словно ему стало неудобно, и заговорил, в его голосе отдалось странное напряжение.

— Я бы не был в этом так уверен, — начал он несколько нерешительно, — если то, что вы говорите — правда.

— О чем вы?

— Вы слышали о бароне Оссманне, создателе больших бульваров Парижа?

— Разумеется.

— А известно ли вам другое его достижение — которым он гордился даже еще больше?

— Что вы имеете в виду?

Понелль ткнул пальцем вниз.

— Самую обширную и самую современную канализацию в мире.

— Что?

— Она так же длинна и широка, как и сам Париж, мсье. И если у Орфея есть выход туда…

— Он может свободно передвигаться под городом!

— Вот именно!

Осознав это, я вскочил, словно меня вздернул невидимый шнур.

— Куда это вы? — позвал он, когда я бросился прочь из склепа. — А что мне делать с мсье Гарнье?

Понелль, задыхаясь, нагнал меня у боковых ворот, выходящих на авеню Гамбетты. Справиться с большим замком было не труднее, чем с тем, что охранял хижину могильщика. Я упорно хранил молчание под градом его вопросов.

— Никому об этом не рассказывайте, — велел я ему, когда мы торопливо зашагали по пустынной дороге. — Забудьте то, что вы видели этой ночью.

— Легко сказать, — пробурчал несчастный скрипач, его раздражение разгоралось с новой силой, по мере того, как мы отдалялись от жуткого места. — Мы вскрыли гроб великого человека и так его и оставили.

— Но он по-прежнему лежит на освященной земле, — жизнерадостно парировал я. — Я убежден, что его бессмертной душе это ничуть не повредило, а бренные останки зато послужили правосудию. Скорее! Я вижу кабриолет, а вы промокли до нитки. Отправляйтесь домой, выспитесь хорошенько, а завтра увидимся на балу в Опере.

Он настолько промерз и устал, что подчинился без возражений.

— А вы что будете делать? — спросил он, уже усевшись в экипаж.

— Я тоже промок, — заметил я. — Поезжай, кучер!

На то, чтобы найти в такое время в безлюдном месте еще один кабриолет, ушло немало времени, и, надо признаться, к тому моменту, когда я добрался домой, я совсем закоченел. Но нет худа без добра: благодаря уловке со вторым экипажем, мне удалось избавиться от вопросов Понелля, которые неминуемо посыпались бы один за другим.

Добравшись до своего логова на рю Сент-Антуан, я содрал сырую одежду и набросил свой старый халат. Поскольку до ресурсов, которые мне были теперь необходимы, я все равно не мог добраться до рассвета, оставалось только попытаться уснуть. Однако боюсь, на это я был неспособен. Я продолжал беспрерывно обдумывать данные, которыми теперь располагал и то, как их удалось бы использовать. А дело было не из тех, над которыми отдыхаешь, Уотсон. Мой противник в одно мгновенье убил почти три десятка мужчин и женщин, прихлопнул люстрой с такой легкостью, словно мухобойкой накрыл. Сознаюсь вам, мой дорогой друг, что это был единственный момент во всем расследовании, когда мне не хватало ласкового утешения иглы. Я лежал в постели и представлял себе, как морфий тихо растекается по венам, наполняя тело несущим покой оцепенением [61] Принято считать, что Холмс был привержен кокаину, на самом же деле, до излечения от зависимости с помощью Зигмунда Фрейда, ему случалось пробовать и морфий (см. «Знак четырех» ). . Наверно, в раздумьях о наркотике и его воздействии, я обрел некое облегчение, потому что вскоре наступил рассвет.