Александр Трапезников - Мышеловка

Перед входом на кладбище мы остановились около двух молебных домов: церковью и «айсбергом» Монка. Двери обоих были отворены, словно приглашая ступить внутрь.

— Ну что, ребятки, кто — куда? — спросил Марков.

Мы с ним пошли направо, в храм, а Комочков и Ксения изъявили желание послушать диковинного корейского проповедника. Словно мало им подобных сект в Москве. К нашему удивлению, в церкви никого не было. Кроме Аленушки, которая, стоя на коленях, молилась перед образом Божьей Матери. О чем она испрашивала Ее, это невинное дитя? Услышав наши шаги, девочка повернула голову, посмотрела с забавной строгостью и приложила пальчик к губам. Но мы и не собирались шуметь, прыгать или громко восторгаться, как иностранные туристы. Мы встали там, где нам указал Бог, и каждый остался наедине с Ним. Душа человеческая подобна Его телу, она так же загрязняется за день, месяцы, годы, что требует очищения, омовения светлым Духом. И где же это возможно, как не в церкви? Я молил Господа простить мне мои грехи, которых накопилось так много, что они покрывали меня, будто чешуей. Я часто нарушал заповеди Божии, порой и не задумываясь о том. Я лгал, прелюбодействовал, сквернословил, пил, забывал о посте и молитвах, да и многое другое. Только еще никого не убил. Но, может быть, и это — впереди? Как знать. Но если придется вступиться за Аленушку, которой будет угрожать смертельная опасность, разве не вправе я поднять меч на злодея? Я знал, что сделаю это. И буду убивать, обратившись из мирянина в воина, чтобы защитить и ее и веру. Сам Господь призовет меня взять в руки оружие, поскольку и Он был не только милосердным, призывающим любить врагов своих, но и правосудно карающим, принесшим меч. Ведь и в Евангелии сказано: «Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его — как солнце, сияющее в силе своей». Эти слова прозвучали в моем сознании внезапно, я не мог помнить их… Мне показалось, что их прошептал тихо прошедший мимо меня отец Владимир, который услышал мои мысли. Он обернулся, кротко и ласково взглянув на меня, а печальные глаза его словно предупреждали о надвигающейся беде. Она уже здесь, в Полынье, он знал это. Я продолжал молиться: о спасении своей души, о родителях, жене, близких, тех, кто уже умер… И чувствовал себя все крепче и сильнее, как бы освобождаясь от этой налипшей чешуи, которая незаметно способна изменить человека так, что он превратится в мутанта. И вернуться в человеческий облик ему будет уже невозможно…

Когда я вышел из храма на солнечный свет, Марков поджидал меня возле изгороди.

— Кто тот прелестный ребенок? — спросил он задумчиво.

— А это Аленушка, дочь священника, — ответил я. И почему-то добавил: — Последняя надежда Полыньи.

— Да… В Москве таких детей уж и не сыщешь…

— Далась тебе эта Москва, чтоб она провалилась. Это и вообще-то не город, а средоточие всего мирового зла. Не знаю, почему уж так получилось. Наверное, на то есть свои причины, которые нам неведомы…

Вскоре из соседнего «айсберга» выскочили возбужденные, веселые Николай и Ксения.

— Что вы там, хиханьку ловили, у Монка? — спросил Марков.

— А ты зайди, сам узнаешь, — потешался Комочков. — Какие узоры плетет! Долдонит без умолку, как попугай.

— Призывал какую-то Гранулу на церковь, священника и всех тех, кто будет туда ходить, — засмеялась Ксения. — Значит, и на ваши головы тоже. Я знаю, сухой спирт бывает в гранулах. Что он имел в виду?

— На его языке Гранула означает смерть, — вспомнил я, и веселящиеся как-то сразу попритихли.

Наступило молчание. Даже солнце вдруг скрылось за тучей и все вокруг посерело.

— Чего-то он раздухарился, Монк ваш, — нарушил тишину Марков. — Дать ему, что ли, по лбу?

— Не все так просто, — пояснил я. — За Монком стоит Намцевич. А у того вооруженная охрана. А мы все здесь — в западне. Вот так-то, мой бравый капитан. И еще неизвестно, что нас ожидает впереди.

— Ну, привез в миленькое местечко, — сказала Ксения. — Ладно, пошли на кладбище, будем готовиться к смерти.

Зря, конечно, она так сказала… Существует теория, что не только произнесенное слово, но даже мелькнувшая мысль рано или поздно материализуется — и бьет по тебе бумерангом. И вообще, все, что не имеет физического тела, никуда не исчезает, а заполняет окружающее нас пространство. Вселенную, космос. И я был уверен, что так оно и есть.

На кладбище, среди могильных плит, склепов и памятников, мы как-то неожиданно потеряли друг друга. Сначала отстал Комочков, разглядывая понравившиеся ему изваяния, потом куда-то упорхнула Ксения, словно залетевшая на погост бабочка, а когда я оглянулся, то со мной рядом не было и Маркова — его тоже унесла нелегкая. Я искал могилу деда,’ но, кажется, снова заблудился. И лишь после пятнадцатиминутного блуждания мне повезло: я наткнулся на запомнившееся мне имя на постаменте: «Кирюшин Коля. 1981–1982», и дух этого младенца повел меня по правильной дорожке. Вскоре я вышел к отлитому Ермольником памятнику — двум выползающим из земли рукам, которые держали скрещенные мечи. Я остановился перед могилой деда. Мое внимание сразу же привлек букетик полевых цветов, лежащий на холмике. Наверное, его принесла тетушка Краб или кто-то еще — ведь деда в Полынье чтили многие. Но и убили его тоже здесь. Где любовь — там и смерть, подумал я. Мне вдруг показалось, что какие-то неуловимые изменения произошли тут… Что-то нарушилось после моего первого посещения. Словно бы сам памятник чуть сдвинулся в сторону, накренился. Приглядевшись внимательней, я заметил, что это действительно так: один из мечей был чуть выше другого. Странно, ведь они были установлены абсолютно ровно. Казалось, что это пытался подняться покойник, сбросить давивший его многотонный груз сырой земли. И хотя я старался уверить себя, что, скорее всего, это связано с оседанием почвы (или причина в пронесшейся над Полыньей грозе?), но неприятное ощущение не покидало меня. Так же было и в тот, первый раз… Скверные шутки преподносит мне мое воображение на кладбище. Я вспомнил и свое появление в поселке, то, как вступил в дом деда, как рассматривал его старый хлам, как изучал тетрадки, как напугало меня незримое присутствие кого-то радом со мной. Все это было уже тогда, будто кто-то подавал мне какие-то знаки из потустороннего мира, которые я не мог или не желал понять. И эти мечи в подвале… И вновь тетрадки… Как жаль, что мне не удалось их сохранить, что я отнесся к ним столь беспечно. Конечно, все эти рецепты были средневековым бредом, но разве сейчас — все мы — не живем в том же средневековье? И хорошо еще, что вообще не вернулись к пещерной жизни… Мне вдруг вспомнился один рецепт, на который я тогда обратил внимание и который показался мне самым безумным, вызвав язвительный смех: «Как выйти сухим из воды, не окаменев при этом?» Что это означает? Кабалистика какая-то… Я повторил про себя: выйти сухим из воды… выйти сухим… и не окаменеть… Не умереть физически? Воплотиться во что-то? Не в камень, а в плоть? Нет ли тут какого-то потайного смысла? Выйти сухим… из озера? Нет, чушь! Мои мысли скакали так быстро, что я не мог ухватить ни одну из них, спокойно проследить до конца. Голова стала кружиться… Выйти сухим из озера и не окаменеть. Нет, не из озера — из воды — так было написано. А какая разница? И при чем здесь вообще этот рецепт? Он не имеет никакого отношения к смерти деда. А вдруг?..