Мартин Дэвис - Загадочная птица

— Вы интересуетесь Бернеттами? — спросил он, приглашая меня в дом. — Проходите. Я работаю, но разговору это не помешает.

В комнате, куда он меня ввел, на первый взгляд царил хаос. Множество полок и столов были заставлены старинными граммофонами и довоенными патефонами. Повсюду — на столах, на полу — разбросаны винты, заводные ручки, разнообразные металлические предметы. На середине комнаты стояли три старых низких дивана, заваленные пластинками в белых бумажных конвертах. БОльшая часть комнаты находилась в тени. Огромная настольная лампа с меняющимся углом ярко освещала один из столов в центре, где стоял разобранный граммофон.

— Вот такое у меня занятие, — произнес Берт Фокс. — Граммофоны. Знаете, сколько с ними возни? — Он показал на стол. — Вот этот вчера привез один джентльмен из Кента. Садитесь.

Я нашел пустое пространство на диване, достаточное, чтобы втиснуться. Пластинка из стопки на подлокотнике соскользнула мне на колени.

— Семьдесят восемь оборотов, — удивился я. — Большая редкость.

— Конечно. Но сохранились еще ценители подобного звучания. Прослушивают вот на таких аппаратах. — Он обвел рукой комнату.

Я терпеливо ждал, пока Берт Фокс, зажав в углу рта сигарету, закончит небольшую лекцию о влиянии конструкции граммофона на качество звуковоспроизведения.

— Мне сообщили, что вы заняты составлением родословной, — промолвил я, когда появилась возможность сменить тему.

— Да. Это все ради мамы. Ей захотелось. Маме перевалило за девяносто, но она по-прежнему полна жизни.

Пришлось сделать в уме перерасчет его возраста. Я полагал, что Берту под шестьдесят, а он старше. Наверное, за семьдесят.

— Впрочем, не могу сказать, что эта работа доставляет мне удовольствие, — продолжил Берт. — Нудно.

— У вас в семье были Бернетты?

— Со стороны отца. Вначале я сделал все, что касается материнской линии. Это было довольно легко. Они почти все местные. Несложно проследить много поколений.

Я поведал ему о своих трудностях с Мэри Бернетт из Ревсби. Он покачал головой:

— Боюсь, не сумею вам помочь. В той части графства, где Ревсби, наши не жили. Одна ветвь происходит из северных графств, другая — из Линкольна. Мэри Бернетт мне ни разу не попадалась.

— А кто породнился с Бернеттами? Ваш дед?

— Нет. — Берт затянулся сигаретой. — Все произошло много раньше. — Он отошел и вернулся с листом бумаги. — Смотрите. Вверху — это я, родился в 1925 году. Ниже мой отец, затем дед, Мэттью Фокс, родился в 1856 году. Произвел на свет моего отца в возрасте сорока лет. Дальше идет прадед. Этот тоже женился поздно. Так вот, с Бернеттами породнился дед моего деда. Тоже Мэттью.

Алберт Фокс, род. 1925

Генри Фокс, род. 1896

Мэттью Фокс, род. 1856

Джозеф Фокс, род. 1804

Мэттью Фокс, род. 1764

— Вы потратили на это уйму времени, — произнес я. — Чтобы забраться так далеко.

— Нет. Фокс — фамилия короткая, встречается не часто. Не так уж сложно было выбраться из дома и посидеть в архиве пару дней в неделю. Вот с их женами пришлось повозиться. Мой дед, например, женился дважды. И фамилии у его избранниц были очень характерные — Смит и Джонс. Вы представляете?

— Но вам удалось докопаться до всех?

— Сделал что смог. — Он стал перебирать детали граммофона на столе.

— Последний в списке, вы сказали, взял в жены женщину с фамилией Бернетт?

— Да, но это не ваша. — Берт затянулся сигаретой. Было ясно, что остальные Бернетты его мало интересуют. Затем он похлопал по списку: — Эти трое, начиная с моего прапрадеда, венчались в одной церкви. Так что проследить было очень легко. А вот мой отец поломал традицию и женился на моей матери в Корнуолле. Она жила там с кузиной. — Он усмехнулся. — Сам я регистрировал брак в бюро записей гражданского состояния Финсбери-Парк. Но вообще за Фоксами проследить легко, они мало переезжали с места на место. В основном фермеры-арендаторы, все из прихода Эйнзби.

Берт опустил голову и не заметил, как я подался вперед.

— Подождите, подождите. — Мой тон заставил его поднять голову. — Вы сказали «Эйнзби»?

— Вот именно. Эйнзби.

— То есть Эйнзби не фамилия, а населенный пункт?

— Да. Небольшая деревня недалеко отсюда.

Я быстро поднялся:

— Если не возражаете, мистер Фокс, я побегу. Нужно кое-что проверить. Очень приятно было побеседовать. Я узнал много полезного.

Наверное, мой неожиданный уход удивил его, но он не подал вида. Проводил меня до двери и смотрел вслед, как я спешу к автобусной остановке. Я с трудом удерживался, чтобы не побежать.

Банкса поразила собственная реакция на ее отъезд. Ни злости, ни обиды, ни раздражения на ее глупость, ни чувства вины, что это из-за него она пошла на такое безрассудство. Ничего.

Его первой мыслью было ее остановить. Он потребовал, чтобы Марта сказала время отплытия корабля «Робин», прикинул в уме. Если сейчас же вернуться в Лондон и сразу отправиться в путь, то он будет в Саутгемптоне до отплытия мисс Браун. Но и до его отплытия оставались считанные дни. Нужно находиться в Лондоне. Исчезнуть сейчас на несколько дней — значит поставить экспедицию в затруднительное положение и привлечь внимание к причинам своего отсутствия. Он напишет письмо и отправит с посыльным. Станет умолять ее вернуться, пообещает… Что пообещает? Этот вопрос снизил градус возбуждения. Прошло полчаса, и после мучительных размышлений Банкс скомкал в руке письмо. Затем разжал кулак и начал катать бумажный шарик по ладони. Она ушла, и он тут ни при чем. Это не потому, что он ее вынудил, — ей самой надо было уйти. Наверное, можно было бы уговорить ее остаться. Выросшая в клетке птица боится неба. Но, сидя сейчас в маленькой гостиной, он вдруг остро ощутил ее потребность вырваться на волю, вздохнуть полной грудью.

Банкс скакал в Ричмонд, уверенный, что предотвратит катастрофу. Теперь, по дороге назад, он наконец осознал, как важно было для нее уехать, и только сейчас понял, что на самом деле означала независимость мышления, отличающая мисс Браун от других женщин. Прежде эту независимость он был склонен рассматривать как внешний признак, вроде оперения птицы. Не видел глубины, не постигал, что эта независимость являлась частью ее существа, делала ее той, какая она есть. Вероятно, причиной тому была любовь или воздух, в ту ночь какой-то особенный, но на него вдруг снизошло невероятное спокойствие и ощущение понимания, которое, он думал, останется с ним навсегда.

Банкс преисполнился решимости следовать ее примеру. В последние месяцы он начал бояться осуждения общества, размолвок с Куком и больше всего — крушения своих планов. Чтобы избежать этого, он был готов порушить надежды, которые сам же в ней и взрастил. Если бы их замысел сейчас провалился, это случилось бы из-за его трусости. Он обязан заставить этот замысел сработать.