Виктор Пронин - Смерть президента

Зрелище было удручающее. Некоторые, устав, сидели на полу, другие расположились на ступеньках лестницы, на подоконниках, многие даже лежали, воспользовавшись тем, что весь пол бы покрыт высоким ковром. На некоторых выпитое подействовало прямо-таки благотворно — едва приняв горизонтальное положение, они попросту уснули. Но насладиться Пыёлдин им не позволил.

— Минуточку внимания! — крикнул он сорванным голосом. — Минуточку внимания! — повторил он и звонко хлопнул в ладоши, точь-в-точь, как это делал, промышляя массовиком-затейником в днепропетровском парке имени Чкалова. Легкий говор, начавшийся в толпе при его появлении, мгновенно смолк. — Что?! — резко обернулся Пыёлдин на чье-то неосторожное движение. — Есть вопросы?

— Вопросов нет, — поспешно ответил толстый мужик, который, кряхтя и ворочаясь, пытался подняться, чувствуя, что его лежачее положение раздражает Пыёлдина.

— Я так и знал. — И ствол пыёлдинского автомата ушел в сторону от барахтающегося толстяка. — Значит, так, господа отдыхающие, — снова выскочили слова из его затейницкого прошлого, — сейчас все по одному проходят вот в этот зал, вот в эти двери. Только по одному, без давки и суеты, — ствол автомата медленно прошелся по примолкнувшей толпе.

Ухватив за рукава двух своих боевиков, Пыёлдин подволок их к двустворчатой двери и поставил по обе стороны. Потом загадочной своей походкой, усвоенной скорее всего все в том же парке имени Чкалова, приблизился к стойке Анжелики. Заглянув за перегородку, увидел большую коробку из-под сигарет. Вытряхнув красавице под ноги все ее содержимое, он поставил коробку у входа в зал.

— Зачем это, Каша? — спросил Хмырь.

— Надо! — отрезал Каша, даже не обернувшись. — Вот сюда, — Пыёлдин не очень чистым указательным пальцем указал на коробку, — всем надлежит сбрасывать оружие, деньги, наркотики, драгоценности, — он обвел толпу напряженным взглядом. — Кольца и браслеты, бусы, амулеты, — нараспев произнес он, вспомнив очередные слова из своего бурного прошлого. — Если кто оставит при себе хоть что-нибудь из того, что я перечислил, — Пыёлдин снова прошелся взглядом по толпе, и послушный автомат повторил его взгляд, — расстрел на месте. — Последние слова Пыёлдин произнес совсем тихо, но в мертвящей тишине его услышали все. — Вопросы есть? Вопросов нет. Первым пройдет мой давний друг и надежный соратник Иван Иванович Цернциц. Прошу! — повернувшись к Цернцицу, он сделал широкий приглашающий жест.

— Видишь ли, Каша…

— Ну?

— Мне бы не хотелось…

— Чего бы тебе, Ванька, не хотелось? — вкрадчиво спросил Пыёлдин, приблизившись к Цернцицу вплотную.

— Мне бы не хотелось тусоваться рядом с тобой во всей этой катавасии…

— Стесняешься? Напрасно. Я вот, например, всегда гордился дружбой с тобой. И тебе советую — гордись. Гордись, Ванька, у нас с тобой еще много чего впереди.

И Цернцицу ничего не оставалось, как медленным, деревянным шагом пройти в зал.

— Золоченые зажигалки, авторучки с золотыми перьями, мундштуки и портсигары тоже входят в список, — крикнул ему вслед Пыёлдин, но Цернциц даже не оглянулся. — За них тоже полагается расстрел на месте, — последние слова Пыёлдин произнес, уже повернувшись к толпе.

Возникла некоторая заминка, никто не решался шагнуть к двери первым. И тогда Пыёлдин сам схватил за шиворот первого подвернувшегося мужика и подволок к двери. Мужик оказался полной противоположностью самому Пыёлдину — высок, полноват, но полнота у него была какая-то уверенная, судя по всему, в своей предыдущей жизни он был и обеспечен, и уважаем. Правильные черты лица несколько портила неестественная бледность, но мужик изо всех сил старался свой испуг спрятать.

— Обыскать! Ощупать! Обмацать! — приказал Пыёлдин и тут же сам показал, как это следует делать. Быстро, как с болта, свинтил с пухловатого пальца мужика золотой перстень, украшенный бриллиантом размером с хорошую горошину, и небрежно бросил его в коробку. — Это все? — спросил Пыёлдин.

— Все! — ответил тот с легким вызовом.

— А деньги?

— Ах, деньги. — На этот раз в его голосе прозвучало еле заметное пренебрежение, о чем, дескать, можно говорить с человеком, который требует деньги. Вынув из внутреннего кармана плотный кожаный кошелек, мужик, даже не заглянув в него, бросил в коробку. Однако Пыёлдин чутко уловил нотку пренебрежения в голосе красавца, и это ему не понравилось.

— На этот раз все? — спросил он придирчиво.

— На этот раз все, — ответил мужик, и в этих словах Пыёлдин опять уловил нечто обидное. В них явственно прозвучало снисхождение.

— Проверим! — И Пыёлдин, легко, даже как-то невесомо ощупав все карманы мужика и все те места, где могло быть что-то спрятано, вынул из-под мышки небольшой плоский пистолет. — Настоящий? — спросил он у строптивца.

— Да как сказать… — замялся тот.

— Зажигалка?

— Вроде того…

— Проверим?

— Чего ее проверять…

— Проверим! — на этот раз утвердительно произнес Пыёлдин. Он сдвинул кнопочку предохранителя и, прежде чем кто-либо сообразил, что происходит, поднес пистолет к виску такого красивого, такого молодого мужчины в нарядном вечернем костюме.

И нажал курок.

Раздался выстрел.

Красавец с развороченной головой рухнул на пол, под ноги Пыёлдину, и забился, задергался в предсмертных судорогах. Из головы, обезображенной входной и выходной ранами, хлестала кровь, сочились мозги. Толпа в ужасе отшатнулась назад, прижалась к стенам.

— Надо же, оказывается, вовсе и не зажигалка, — озадаченно пробормотал Пыёлдин, вертя перед глазами маленький черный пистолет. — А говорил, зажигалка… Врал, наверно, — пробормотал Пыёлдин. — А может, шутил… Но! — Пыёлдин поднял голову и твердо посмотрел в глаза тысячной толпе. — Есть вещи, которыми не шутят, — и бросил пистолет в картонную коробку. — Следующий! Прошу, граждане хорошие! Только без давки, только по очереди! Хватит всем! — Последние слова были явно излишними, но они опять ворвались из затейницкого прошлого Пыёлдина, когда он распределял детские новогодние подарки на утреннике.

Больше никого обыскивать не пришлось. Все настолько быстро и охотно снимали с себя «кольца и браслеты, бусы, амулеты», будто оказались в собственной спальне. Пыёлдин только радовался, видя неподдельное, искреннее желание избавиться от постылых ценностей, которые только портят жизнь человеческую и не приносят ничего, кроме зависти в глазах ближних, зависти, легко превращающейся в ненависть.

— Вижу, вижу, — приговаривал Пыёлдин время от времени, сталкиваясь со слишком уж угодливым взглядом очередного заложника. — Молодец… И ты, баба, тоже молодец… Далеко пойдешь… Если, конечно, не сядешь, — добавлял он.