Виктор Пронин - Смерть президента

В работу включились высшие силы.

И пришли на помощь.

Но можно выразиться иначе — высшие силы природы сделали своим орудием, выбрали карающим мечом и вершителем судеб народов уголовника, ворюгу и бомжа Аркадия Константиновича Пыёлдина.

Так бывает.

История иногда выкидывает и более замысловатые коленца, уж такой кандибобер исполнит, такой кандибобер, что люди за головы хватаются и верить собственным глазам, собственным ушам напрочь отказываются.

Тот же президент!..

Ну, да ладно, вздохнем и промолчим, чтобы не осквернять воздух словами гневными и неприятными.

И вот Пыёлдин, не больно велик ростом, нестриженый, с волосами, взмокшими под покойницкой маской, отощавший на тюремной баланде, в великоватом клетчатом пиджаке, в коротковатых штанах какого-то школьного покроя, с автоматом на животе, торжествующе осмотрел нарядную перепуганную толпу достойнейших людей города. Тысяча мужчин и женщин стояла перед ним и покорно ждала своей участи, стараясь показать готовность сделать все, что он только пожелает. Ему заглядывали в глаза и в то же время опасались, что он заметит взгляд и истолкует его как дерзость и непокорность.

А Пыёлдин странной своей приблатненной походкой, чуть присев, большими тягучими шагами, с театральной куражливой игривостью двинулся вперед, прямо в толпу. И толпа расступилась, он рассек ее на две части, а дойдя до противоположной стены, резко развернулся и двинулся обратно, но уже в другом направлении, и опять рассек толпу, и опять при его приближении люди шарахались в стороны. А Пыёлдин все ходил и ходил, рассекая толпу и выкрикивая время от времени слова не совсем понятные, ворвавшиеся в его сознание из прошлой жизни:

— Раздайся море, говно плывет!

Этот нехитрый возглас, видимо, возбуждал его, в голосе Пыёлдина слышались и торжество, и удаль, и даже какая-то угроза, не совсем, правда, внятная. Его победа оказалась настолько полной, что он, похоже, еще не знал, как поступить дальше. Опасливый опыт человека, которого всю жизнь искали, ловили, сажали, подсказывал, что победу надо закреплять, что со стороны внешнего мира каждую секунду можно ожидать пакости. А в том, что человечество уже к утру ополчится против него, Пыёлдин не сомневался.

Да, сейчас, глубокой ночью, в эти вот минуты он мог чувствовать себя спокойно — двое его ребят с гранатометами сидели на крыше, готовые сбить любой приблизившийся летательный аппарат, будь то вертолет, самолет или какая-нибудь заблудшая тарелка.

И лифтовая площадка была под перекрестным прицелом.

И по парадной лестнице несколько его сокамерников спустились на два этажа и расположились там с автоматами.

И толпа этих бестолковых, слезливых баб и мужиков тоже была под надежным прицелом шести автоматчиков.

Пыёлдин прекрасно знал, что пара часов у него есть, за это время ему нужно успеть сделать все задуманное, и до того, как начнет светлеть небо на востоке, его вертолет с погашенными огнями должен раствориться в ночном небе.

Пройдя в очередной раз сквозь толпу, Пыёлдин неожиданно наткнулся на Цернцица и, не останавливаясь, погнал, погнал его перед собой, пока оба не оказались в полутемном коридоре, где никого, кроме них, не было.

— Ну, Ванька… Что скажешь?

— Все хорошо, Каша… Все хорошо.

— Не понял?

— А что ты хочешь услышать? Операция прошла успешно, Дом ты захватил… Не потерял ни одного человека… Сам жив и здоров… Все тебя боятся, перед тобой на цырлах ходят… Чего тебе еще?

— Это что же получается… Если боятся, значит, мне больше ничего и не надо? — угрожающе спросил Пыёлдин.

— А чего тебе еще? — произнес Цернциц и поморгал глазками, показывая полнейшую свою наивность.

— Ладно, Ванька… Понял. Что посоветуешь?

— Ну, — протянул Цернциц, — если ты нуждаешься в совете… Если даже меня решил спросить…

— Нуждаюсь! — перебил его Пыёлдин.

— Я бы на твоем месте… Для начала… Изъял у них, — Цернциц кивнул в сторону толпы, — оружие и драгоценности.

— Да? — задумался на секунду Пыёлдин. — А ты, Ванька, похоже, не дурак.

— Стараюсь, — потупился Цернциц.

— Как это проделать?

— Каша, ты все это знаешь и без меня… Впускай в общий зал по одному и обыскивай. Да их и обыскивать не придется, со страху сами все отдадут. Коробку поставь у входа, и пусть освобождаются от лишнего… Некоторым это не помешает.

— Да? — опять задумался Пыёлдин.

— Ты же для этого и пришел сюда, разве нет?

— Ну, хорошо… С тебя, Ванька, и начнем. Оружие, наркотики, драгоценности, деньги? — Пыёлдин протянул руку.

— Ничего нет, — покачал тот головой. — Никогда не держу при себе ни денег, ни оружия.

— Так… Где же ты хранишь свои миллионы? Где прячешь бриллианты и золотые слитки?

— В сейфе, — просто ответил Цернциц.

— А где сейф?

— Там, — Цернциц неопределенно махнул рукой куда-то за спину, давая понять, что сейф — это вовсе не ящик с деньгами.

— Там надежно?

— Вполне.

— Это хорошо… — Пыёлдин снова протянул руку. — Ключи.

— Отстал ты, Каша… С тех пор как мы с тобой брали сейфы в сельских сберкассах… многое изменилось.

— Что же изменилось?

— Ключей-то нет.

— С собой не носишь?

— Их вообще нет. Каша, там все не так, как ты думаешь.

— А как я думаю?! — взвился Пыёлдин, решив, что Цернциц морочит ему голову.

— Сейф отзывается на мой голос. Я попрошу его открыться, он откроется. Не попрошу — не откроется.

— И больше ни на чей голос… — Пыёлдин не закончил и вопросительно уставился на Цернцица — не пытается ли старый подельник надуть его.

— Больше ни на чей.

— Ни на чей?! — ужаснулся Пыёлдин.

— Поэтому, Каша, не надо меня расстреливать. И выбрасывать в окно не надо. И постарайся не огорчать.

— Жалеть тебя надо? Любить? Гладить по головке?

— Да, Каша, да, — печально проговорил Цернциц, удрученный тем, что ему приходится объяснять такие простые вещи.

— А если нет… То что будет? — ехидно усмехнулся Пыёлдин.

— Сейф не откроется.

— Это как?

— Если у меня будет печальный голос, дрожащий голос или просто огорченный… Сейф не откроется. Он распахнет свое нутро, только когда будет уверен, что я в прекрасном настроении, что я здоров и счастлив. Что никто не угрожает мне, никто меня ни к чему не принуждает.

— Ни фига себе! — восхитился Пыёлдин. — Ну, ты даешь, Иван! С тобой не забалуешь!

— Так было всегда, Каша.

— Да? Ну, хорошо… Пошли к народу. Народ заждался.

— Они хотят определенности.

— Получат.

— Мне кажется, ты и сам не знаешь, чего хочешь, Каша.

— Да? — обернулся на ходу Пыёлдин. — Разберемся. — Он вышел из темноты коридора на освещенное пространство и остановился перед толпой подавленных, настороженных людей.