Виктор Пронин - Смерть президента

— И все такие?

— Из новых? Из новых — все. Откуда взялись, не знаю, но, Каша… Это самая надежная, если не единственная опора новой власти. Именно с этими людьми связаны все ее упования.

— Значит, и власть такая? — удивленно проговорил Пыёлдин.

— Такая.

— Это что же выходит… Сбежав из тюрьмы, я совершил нечто достойное, правильное во всяком случае, да?

— А ты в этом сомневался?

— Знаешь, сбежать-то я сбежал, а в душе оставалось чувство, что совершаю еще одно преступление.

— Успокойся, Каша… Эти еще ничего, эти еще в порядке… Людьми руководят, распоряжения сочиняют… За что-то там отвечают в меру сил и способностей. И лебезят в меру… Иногда я спрашиваю себя — враги они своего народа и своего отечества? Нет, не враги. Они просто сосуны. Сосут и сосут… Что-то в рот капает, и ладно. Им больше и не надо. Но есть и другие, Каша…

— Враги? — жестко спросил Пыёлдин.

— Думаю, что да, — кивнул Цернциц.

— Надо же… Не встречал.

— Да прекрасно ты их знаешь! Их каждый день по телевизору показывают… Мордатых лидеров каких-то там партий, мокрогубых защитников чьих-то там прав, какие-то дамы вякают, суждение они, вишь ли, имеют о нашей жизни, не все им, вишь ли, нравится в нашей жизни… Гаденыши разные вылезают из расщелин, шипят, воняют, скользят между людьми… Враги.

— И что же с ними делать?

— А что делают с существами, которые выползают из матрасных швов?

— Давить?

— Давить, — спокойно кивнул Цернциц.

— Ванька! — потрясенно воскликнул Пыёлдин. — Да ты же пламенный патриот, мать твою за ногу!

— Конечно. А как же? К примеру, хлопнешь меня в затылок или в окно вытолкаешь… А Дом-то никуда не денется! И Зимний дворец, и Кремль стоят как ни в чем не бывало… И еще кое-что… И Дом останется.

— А эти, говоришь, не враги? — кивнул Пыёлдин в сторону трех городских начальников, которые, выполнив его приказ, отошли к двери и выстроились там в шеренгу, ожидая новых указаний.

— Нет, Каша, на врагов они не тянут. А назовешь их врагами — обидятся. Они просто слабаки. Ты пришел, они перед тобой пластаются, раньше передо мной пластались, еще кто придет — будут у него в ногах валяться…

— Жизнь спасают? — хмыкнул Пыёлдин.

— Я тоже жизнь спасаю, пытаюсь задобрить тебя… Но ведь не пластаюсь! — с вызовом произнес Цернциц.

— И не будешь?

— Не буду.

— Не заставлю?!

— Не заставишь, — чуть слышно произнес Цернциц и поднял на Пыёлдина печальные глаза.

— А денег дашь?

— Дам.

— Много?

— Сколько попросишь. Хоть все.

— Точно?

— Дам, Каша… Не переживай.

Цернциц замолчал, заметив, что три городских начальника, замерших у двери, внимательно прислушиваются к их разговору.

— Что скажете? — спросил их Пыёлдин.

— Это… Все сделано, — сказал Бельниц. — Команда дана.

— А на фига мне команда? Мне дело нужно. Первый этаж очищен? — Пыёлдин взглянул на экраны — там продолжались перемещения людей в форме, танки все так же загромождали подходы к Дому. — Что же вы сделали? В трубку поорали? Ванька! Они всегда такие бестолковые?

— Всегда, — кивнул Цернциц.

— И ничто их не исправит?

— А зачем? Очень хорошее качество.

— Какое?

— Исполнительность.

— Не понял?! — взвился Пыёлдин, вскакивая с кресла. Начальники побледнели, решив, видимо, что сейчас он и начнет сбрасывать их с чудовищной высоты на землю.

— Сядь, Каша, — Цернциц похлопал ладошкой по сиденью кресла, и Пыёлдин послушно сел. — Ты вообще-то как понимаешь исполнительность? Я приказал, а человек тут же все сделал? Ни фига Каша, ни фига. Настоящая исполнительность вообще не предполагает никакого дела. Исполнительность — это когда ты накричал, а подчиненные разбежались… Куда? Зачем? Они разбежались искать причину, которая не позволила им выполнить твое приказание. Найти такую причину гораздо труднее, чем выполнить порученное дело. Но они готовы терпеть лишения, страдать и мучиться, только бы найти причину и не сделать порученное. Почему? А потому что выполнить — значит унизить себя, наплевать на собственное достоинство. Понимаешь?

— Нет, — твердо сказал Пыёлдин.

— Повторяю: выполнить работу — значит унизиться. А если они что-то и делают, то озабочены одной мыслью — не слишком ли хорошо делают, не слишком ли стараются… Как бы не осрамиться хорошей работой-то!

— И ты это терпишь?

— А ты, Каша?

— А я не намерен! — Пыёлдин подбежал к экранам и тут неожиданно для себя обнаружил, что первый этаж пуст, что последние люди в форме спешно выбегают в стеклянные двери, что танки медленно, словно преодолевая собственные сомнения, отходят от подъезда, на улицах города огни бронетранспортеров пятятся, все дальше уходя от Дома.

— Ага, — пробормотал Пыёлдин, остывая. — Значит, все-таки можно их заставить кое-что сделать.

— Под страхом смерти, — уточнил Цернциц. — Только если ствол автомата упрешь в живот.

— Да? Ну, ладно… Значит, так, граждане начальники… Если появятся вертолеты, если приблизятся танки, если на первом этаже появятся солдаты… Начинаю сбрасывать заложников. Первыми летите вы. Вопросы есть?

— Никак нет! — хором ответили Бельниц, Собакарь и Кукурузо. Они опять вытянулись, втянули животы и вскинули подбородки. И даже ответили по-военному, полагая, видимо, что такой ответ должен понравиться Пыёлдину. Есть в нем и солдатская твердость, и солдатская готовность подчиняться, не рассуждая.

— Молодцы! — не сдержался Пыёлдин от похвалы.

— Рады стараться! — опять вскрикнули все трое одновременно, будто не одну неделю тренировались отвечать начальству вот так дружно, уверенно и напористо.

Пыёлдин поправил шляпу, чуть сдвинув ее на затылок, чтобы лучше видеть всю троицу, прошелся вдоль этой небольшой шеренги, осмотрев каждого с головы до ног. Не удержался, ткнул кулаком в безвольный живот Собакаря, который, несмотря на отчаянные усилия, никак не мог втянуть его в себя. Тот от легкого удара дернулся, напрягся, сделал еще одну попытку подобрать живот, но кончилось все тем, что он с протяжным писком испортил воздух. И мгновенно покрылся испариной — его ужаснуло то, что сейчас может произойти. Но Пыёлдин великодушно не заметил легкой оплошности милицейского организма и отошел в сторону — в камере происходили конфузы куда покруче.

— Чувствую, что мы с вами сработаемся.

— Так точно!

— Можете называть меня Каша.

— Так точно, господин Каша!

— Идите, — Пыёлдин сделал отбрасывающий жест рукой. — Объясните людям положение… Проведите разъяснительную работу… На каждого заложника ложится большая ответственность. Все должны понимать, что нас объединяет общее дело, общая опасность. — Пыёлдина снова охватило куражливое настроение, и он, видя, с каким уважительным вниманием слушают его, продолжал развивать тему: — Мы должны противопоставить этой опасности нашу сплоченность, наше единство, нашу самоотверженность. Согласны?