Виктор Пронин - Смерть президента

— В станционном буфете сперли! — воскликнул Цернциц с просветленной улыбкой.

— Точно! Ну, у тебя, Ванька, и память!

— Помню… — проговорил Цернциц со слезами на глазах. — И цвели одуванчики, за лесополосой урчал трактор, у хаты дико орал петух… Как он орал, как орал… У меня до сих пор в ушах ломит! И страшно хотелось жрать, как же мне тогда хотелось жрать! Не было желания сильнее.

— Было, — обронил Пыёлдин. — Спать хотелось. А девочку помнишь?

— Какую? — Цернциц поднял голову. — Какую девочку?

— Она шла по тропинке справа… Вдоль насыпи, справа от нас, в синем платье…

— Нет! — вдруг вскрикнул, как от боли, Цернциц. — Нет, Каша! Она шла слева! Слева, Каша! Вспомни! — Цернциц смотрел с такой мукой, будто и в самом деле имело значение — шла девочка справа или слева.

— Да, вроде слева, — согласился Пыёлдин.

— Вот-вот! — обрадовался Цернциц. — И ты спросил у нее… Ты спросил… Девочка, хочешь, я дам тебе половинку яйца… И она подошла… Босая, замызганная какая-то, она была еще более замызганная, чем мы с тобой… Хотя жила, наверно, в той хате, где петух орал…

— Жила, — проговорил Пыёлдин каким-то смазанным голосом. — Жила… За посадкой, наверное… Там петух… Понял, там петух орал…

Цернциц удивленно посмотрел на Пыёлдина — тот рыдал навзрыд, грязным кулаком размазывая по щекам слезы.

— Каша, — вымолвил он потрясенно. — Каша…

— На ней было платье… С синими цветочками… И бусы…

— Каша, — шептал Цернциц, сам готовый расплакаться.

Некоторое время Пыёлдин не мог произнести ни слова. Он мычал, тряс головой, тер лицо кулаками, пытался что-то сказать, попросить о чем-то…

— Говори, — наконец выдавил из себя Пыёлдин.

— Хорошо, — кивнул Цернциц. — Сейчас… Мы тогда дали ей по четвертушке. И у нее получилась половинка яйца. Она съела, улыбнулась и пошла по дорожке… И скрылась за поворотом…

Пыёлдин продолжал мычать, но наконец смог взять себя в руки.

— Иван… Иван… ты не поверишь… Она все время рядом… Со мной рядом… Как заболею, как подскочит температура, она тут же и приходит… Или когда посадят… В первую же ночь приходит и рядом с нарами стоит…

— Снится? — спросил Цернциц.

— Нет, — Пыёлдин потряс головой. — Так приходит…

— Живьем?!

— Да… Понимаешь, придет и стоит… когда температура под сорок, когда на нарах первую ночь… И это… Смотрит.

— И что? Говорит что-нибудь?! Каша, у тебя же спрашиваю! — кричал Цернциц со странной настойчивостью. — Говорит что-нибудь, когда приходит?

— Нет… Смотрит и молчит. И перед этим моим побегом приходила… В последнюю ночь. Босая, в рваном платье… Платье у нее было в цветочек…

— Да, — кивнул Цернциц. — Синие незабудки.

— Во-во… Пришла перед побегом… Стоит, улыбается… И я понял — получится, все у меня получится… И получилось.

— У нее были бусы из каких-то ягодок, — сдавленно произнес Цернциц. — На нитке… Замусоленная ниточка, и на ней красные ягодки.

— Смородина, — подсказал Пыёлдин. — Красная смородина.

— Да, скорее всего… И крестик.

— Да-да, и крестик, — подхватил Пыёлдин, опять заливаясь слезами. — Тоже на ниточке. — Он поднял голову и увидел, что Цернциц отвернулся, плотно прижав ладони к лицу. Он не рыдал, но и смотреть мокрыми глазами на Пыёлдина не мог, что-то ему мешало, останавливало.

— Сейчас… Я сейчас… — бормотал Цернциц.

— Что?! — озаренно воскликнул Пыёлдин. — Тоже?!

— Д… да…

— Приходит?!

— Да…

— Когда?!

— По-разному…

— И что?

— Молчит.

— Улыбается?

— Нет… Не улыбается. И ни слова… Смотрит…

— Ничего, не переживай, — Пыёлдин осторожно положил руку Цернцицу на плечо. — Улыбнется. Вот увидишь, улыбнется.

— Может быть… Совсем недавно… Два дня назад приходила…

— И что?

— Помолчала и ушла. И платье в цветочек, и бусы из ягодок, и крестик… Видно, хотела предупредить, что ты наведаешься, что в гости собираешься… Но не предупредила… А сам не догадался.

— А что бы ты предпринял? — спросил Пыёлдин.

— Ничего.

— Почему?

— Не знаю, — уклонился Цернциц. Вынув платок, он промокнул глаза, посидел молча, опустив голову. — Мне так лучше, Каша.

— В каком смысле лучше?

— Ну… — Цернциц помялся. — Как тебе сказать… Выгоднее. Понял? Мне так выгоднее. Я на тебя больше спишу, чем ты сможешь взять.

— Ишь ты какой стал! — восхитился Пыёлдин. — Это сколько же мы с тобой не виделись?

— Много, Каша, много… Мы встречались с тобой в другой жизни, в другой стране, на другой планете. И вот здесь довелось свидеться.

— Я сильно изменился? — спросил Пыёлдин с какой-то затаенностью, заранее опасаясь ответа.

Цернциц удивленно посмотрел на Пыёлдина, скользнул взглядом по громадному клетчатому пиджаку, в котором свободно болталось тощее тело зэка, отметил про себя тапочки, надетые на босу ногу, жеваный воротничок рубашки и, столкнувшись наконец с горящими от нетерпения глазами подельника, отвернулся.

— Ну? — настаивал Пыёлдин. — Говори, Ванька, говори без утайки…

— Что тебе сказать… Постарел, конечно. С годами никто не молодеет… А в остальном остался таким же… Каким и был когда-то…

Что-то в этих словах не понравилось Пыёлдину, что-то в них прозвучало обидное, уничижительное, будто Цернциц из жалости не произнес ничего более жестокого.

— Что значит — каким был, таким остался?

— Орел степной, казак лихой, — пропел Цернциц и успокаивающе похлопал Пыёлдина по коленке. — Песня такая есть… Слышал?

— Ну? — продолжал допытываться Пыёлдин. — Говори, Ванька! Я же вижу, что ты жлобишься сказать!

— Ну, хорошо… Когда вместе шаромыжничали, ты кем был? Кашей ты был. И вот прошло десять или двадцать лет. Ты уже не пацан, и я уже не шмакодявка поганая… Сейчас ты кто? Каша.

— Ну и что? Я и помру Кашей. Кличка у меня такая. Воровская. И везде меня знают! И неплохо, между прочим, относятся.

— Правильно, — кивнул Цернциц. — И нынешние заложники тоже неплохо к тебе относятся. Можно сказать, уважают, любят, готовы любую просьбу выполнить.

— Осуждаешь?

— Что ты! Я тебя, Каша, очень уважаю, люблю и тоже готов выполнить любую твою просьбу. Ты это хотел услышать?

— Понял. Осуждаешь.

— Да нет… Называю вещи своими именами. Отмыть бы тебя, Каша, приодеть, в парикмахерскую сводить, зубному врачу показать… Покормить годик-второй, чтобы мясцом оброс. Отощал ты, Каша, усох…

— Это есть, — вздохнул Пыёлдин. Последние слова Цернцица успокоили его, и поднявшаяся было волна гнева и обиды опала, и снова побережье его души омывали теплые, ласковые волны.

— Итак, — Цернциц остро взглянул на Пыёлдина. — Под твоей задницей двенадцать миллионов долларов. Забирай и выметайся. Донесешь?

— Донести-то донесу… Не знаю вот только, вынесу ли. А, Ванька? Поможешь?