Виктор Пронин - Смерть президента

— А ты что скажешь? — обратился Пыёлдин к Цернцицу.

— Мурашки по спине.

— Думаешь, будет штурм?

— Скорее всего, да.

— Не решится.

— Он не сдастся, Каша. Он вообще не сдается. Может затаиться, уйти в берлогу, но не сдаться. Можешь думать о нем что угодно, причем самые злые твои мысли о нем будут правильными и справедливыми, но то, что это боец… Не отнимешь. Вспомни, как он с помощью танков, штурмовиков, бронетранспортеров на глазах у всего мира штурмовал парламент, который и провозгласил его президентом. Это было, Каша, это было. И заметь, в парламенте в это время сидел не уголовник Каша, а второй человек государства, третий человек государства… Кроме них, там были еще тысячи. И не шушера, которую ты захватил в моем Доме… Там собрались ребята покруче. И все остались лежать, Каша.

— Такие вещи нельзя повторять слишком часто, — сказал Пыёлдин. — Это никому не сходит с рук.

— А кто говорит, что они будут повторяться слишком часто? — усмехнулся Цернциц. — Они не будут повторяться слишком часто. Но раз, второй, третий… Это возможно. А больше и не потребуется.

— Такие вещи никому не сходят с рук, — упрямо твердил Пыёлдин.

— Ты завелся, Каша… Остынь. Проиграешь. Ты никогда не был хорошим игроком, у тебя другие достоинства… Но играть ты не научился.

— А ты?

— А я всегда неплохо играл, — твердо сказал Цернциц. — И ты это знаешь. Что он сказал о претендентах?

— Говорит, только тебя среди них не хватает — это он обо мне.

— Да? — Цернциц вскинул брови и посмотрел на Пыёлдина долгим взглядом, тот даже смутился — все ли в порядке у него с туалетом. — Да? — переспросил Цернциц, и откровенно блудливая улыбка пробежала по его губам. — Значит, невысоко он ставит своих конкурентов?

— Он их ни во что не ставит. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Да так, ничего серьезного.

— Говори, если начал!

— Если он может пренебречь конкурентами, значит, и тебя с твоими требованиями пошлет подальше. Мне так кажется, Каша.

— Нет, Ванька… В его словах прозвучало другое, — задумчиво проговорил Пыёлдин. — Претендентов он опасается, но на всякий случай материт их… Знаешь, как иногда Козел кричит… Держите меня, а то всех поубиваю. Боб-Шмоб ведет себя так же… Держите меня, а то не знаю, что с ними сделаю! Он может обозвать их как угодно, но не может пренебречь ни одним из них.

— Ни одним, говоришь? — Опять в голосе Цернцица прозвучали странные нотки, опять он подумал о чем-то своем и тут же стыдливо опустил глаза.

— Говори, Ванька, — сказал Пыёлдин. — Хватит глазками постреливать. Что задумал? Я же знаю, что у тебя всегда на уме какая-нибудь гадость… Ну?

— Каша, ты знаешь, кто выбирает президентов?

— Ну? — настороженно спросил Пыёлдин. — Я могу сказать, но ты же спрашиваешь не для того, чтобы услышать мой ответ. Говори.

— Шумят партии, голосят лидеры, бросают друг в друга предметы первой необходимости, плещут в лицо противнику всякой гадостью… один вон по шпалам при полном параде вышагивает, потрясая собственными мордасами, второй частушки распевает, матерясь и поплевывая по сторонам шелухой от семечек, третий на ушах ходит… Все это, Каша, чушь и пустота. От убожества это, от дури. Президентов выбирают не те, что с экранов вопят с утра до ночи, не те, которые стотысячными толпами вышагивают по площадям и улицам столицы, не те, что обклеивают плакатами общественные туалеты…

— А кто же? — подала голос Анжелика и улыбнулась так, словно услышала слова признания.

— Подожди, красавица, — остановил ее Цернциц. — Каша, посмотри на опросы, прогнозы, сводки… За того шибздика готовы отдать голоса три процента избирателей, за того пять, за того аж целый процент…

— Ну? — поторопил Пыёлдин.

— И в общей сложности набирается процентов двадцать. Ну, двадцать пять. А семьдесят пять процентов избирателей только матерят всех подряд. Вот они-то и изберут президента. Из них тоже половина не придет голосовать, но тридцать процентов — это тот кулак, который все ставит на свои места, Каша! И претендент, если он хочет победить, должен в последний момент этим вот тридцатипроцентным кулаком нанести убийственный удар по своим конкурентам.

— Но и эти тридцать могут распылиться! — воскликнул Пыёлдин.

— Нет, Каша. Тридцати процентам не нравится ни один кандидат. В этом они едины. Они ненавидят существующую власть, они никому не верят. И нужен резкий, неожиданный выпад, чтобы взять их, склонить на свою сторону, пока остальные не спохватились!

— И что же следует?

— А из всего этого следует, что именно ты, Каша, даешь Бобу-Шмобу возможность перед выборами нанести удар и взять себе эти тридцать процентов голосов.

— Так, — протянул Пыёлдин.

— Боб-Шмоб протянет время до самых выборов, а потом или прихлопнет тебя, или отпустит по амнистии.

— А что более вероятно?

— Скорее всего прихлопнет. Но в самый последний момент. Чтобы у истеричной, продажной прессы не было времени расписать ужасы атомного взрыва или химической атаки — в зависимости от того, как он решит от тебя избавиться. А наутро выборы. Все. И Боб-Шмоб предстает решительным поборником законности, порядка, готовым до конца бороться с преступностью, какие бы уродливые формы она ни принимала, какие бы жертвы ни пришлось приносить.

— Ни фига себе, — протянул Пыёлдин, взглянув на Анжелику. — А когда выяснится, что при штурме погибло две тысячи человек, пять тысяч человек…

— Каша, — терпеливо протянул Цернциц. — Успокойся. Все это уже было. И потом, знаешь… Народ обычно бывает не очень обеспокоен, когда где-то льется кровь, для народа главное — получить объяснение. Пусть не очень правдивое, достаточно того, что оно будет правдоподобным. И люди вновь спокойны, уверены в себе и в своих вождях. И в правильности происходящего. Если Дом взорвут к чертовой матери, этому уже есть объяснение.

— Какое?

— Борьба с преступностью. А количество жертв уменьшат в десятки раз. В сотни, если понадобится.

— Но это невозможно!

— Почему, Каша? — улыбнулся Цернциц почти жалостливо. — Это уже было. И совсем недавно. И будет случаться снова и снова, потому что способ опробован, испытан… здесь угробят пять тысяч человек, а объявят, что по нелепой случайности погибли пятеро пьяных бомжей. И ты в том числе. Тебя оставлять живым нельзя. Об амнистии забудь. Будет она объявлена или нет — это не отразится на твоей судьбе.

— Боб-Шмоб нарушит собственный указ?! — шепотом ужаснулся Пыёлдин.

— Каша… Наверняка. Как только тебя с твоими ребятами возьмут, об амнистии просто перестанут говорить. И его поймут. И одобрят. И восхитятся.

— Чем?!

— Политической мудростью, заботой о заложниках, умением принимать решения мужественные и неожиданные… А главное — справедливые решения. Согласись — по большому счету это и в самом деле будет справедливое решение.