Виктор Пронин - Смерть президента

— А слово?

— Тебе же сказал Козел… Боб-Шмоб — хозяин своего слова. Он его дал, он его и обратно взял.

— Выход? — спросил мрачно Пыёлдин.

— Менять президента.

— Сам провернешь? Или помочь? — невесело усмехнулся Пыёлдин.

— Помощь понадобится.

— Можешь на меня рассчитывать.

— Договорились, — кивнул Цернциц. — Что сказал Боб-Шмоб в конце концов?

— Заверил, что будет думать.

— И ты поверил?

— Конечно!

— Каша! — заорал Цернциц. — Ты что, и в самом деле дурак?! Это система! Не наша система, всемирная! Помнишь, заокеанцы забросали бомбами целый поселок? Помнишь? При том, что там от президента никто ничего не требовал! Просто в пустующих бараках поселились бездомные и отказались уходить, потому что им некуда было уходить. Сотни людей сгорели вместе с детьми. И мир задохнулся от… От чего мир задохнулся, Каша?

— От гнева?

— От восторга и умиления! Мир содрогнулся от счастья, когда узнал, что поселок сгорел под бомбами вместе со всеми обитателями! Билл-Шмилл таким образом подтвердил священное право своих граждан на собственность. А Оклахома! Заокеанцы, не задумываясь, взорвали деловой Центр вместе с банками, кафе, детскими садами только для того, чтобы в общем огне сгорели и террористы.

— Вывод? — спокойно спросил Пыёлдин.

— Указ об амнистии Боб-Шмоб, возможно, и подпишет, но ты можешь сходить с ним в туалет. В общем-то, так поступают со всеми его указами… Но амнистии не будет.

— Выход? — почти безразлично спросил Пыёлдин.

— Есть.

— Какой? — Только по этому вопросу Анжелики можно было догадаться, что не так уж и безучастно сидела она в сторонке, закинув ногу на ногу.

— Есть! — повторил Цернциц, и глаза его сверкнули каким-то сумасшедшим блеском.

О, Пыёлдин хорошо помнил этот взгляд еще по тем временам, когда они с Цернцицем шатались по товарным станциям, по вокзалам и камерам хранения, по огородам вдоль железнодорожных путей. Тогда потрясающий ум Цернцица был направлен на то, чтобы спереть чемодан у подвыпившего командировочного, нарыть в чужом огороде ведро картошки при свете луны, выдернуть доску из штабеля и продать ее в крайней хате. Пыёлдин представлял, каким огнем полыхали глаза у Цернцица, когда он затевал международную авантюру, в результате которой на городской свалке и возник этот Дом, вырос, словно диковинный цветок из загаженной, истерзанной земли…

Но сейчас…

Сейчас он ничего не мог понять и лишь подозрительно наблюдал за Цернцицем, впавшим в какое-то возбуждение, — он вскочил из кресла, будто его вышибла оттуда невидимая катапульта, мелким бесовским шагом подбежал к окну, взглянул на город, простирающийся в голубоватой дымке, но не смог отвлечься и этим зрелищем, обернулся, бросил на Пыёлдина почти звериный взгляд — оценивающий и в то же время набирающий твердость, решимость. И тут же отвернулся, опять мелким своим шагом, выбрасывая носочки туфель в стороны, подбежал к двери, выглянул наружу, будто подозревал, что кто-то подслушивает, подсматривает, выведывает. Потом Цернциц вдруг оказался на середине свободного пространства кабинета и, замерев на секунду, часто и сильно потер ладошки друг о дружку — Пыёлдин даже представил себе, какая нестерпимая жара возникла сейчас там, между ладошками.

И Анжелика не сводила взгляда с мечущегося Цернцица, даже слегка шевельнула юными своими плечиками, давая понять, что тоже озадачена странной его взволнованностью.

— Ладно, Ванька, — не выдержал Пыёлдин. — Хватит тебе болтаться… как говно в проруби… В глазах мельтешит от твоих телодвижений! Говори, чего задумал?

Но Цернциц, казалось, не слышал Пыёлдина. Лишь полубезумный взор его, устремленный в пол, чуть дрогнул и остановился, нащупав узкую туфельку Анжелики. Не в силах совладать с собой, Цернциц заскользил, заскользил вверх по божественной ноге, перевалил через округлую, матово светящуюся коленку и нырнул взглядом дальше, вглубь, под короткую юбчонку, утонул весь там на какое-то время, а когда возвратился в кабинет и поднял глаза, то были они уже полностью и окончательно безумными, блуждающими, не находящими опоры в этом мире…

— Отдохни, Ванька, поостынь, — сочувственно проговорил Пыёлдин, понимая, откуда тот вернулся секунду назад. — Вот так, правильно, — кивнул Пыёлдин, когда Цернциц обессиленно упал в низкое кресло. — Так-то оно, может, и жив останешься.

Но Цернциц не пожелал откликнуться на сочувственные слова подельника и, встряхнувшись, придя в себя, жестковато показал рукой на кресло.

— Сядь! — сказал он. — А ты сюда, — указал он Анжелике на кресло. Красавица хотела было сесть рядом с Пыёлдиным, но Цернциц не позволил. — Сюда! — повторил он, и столько силы было в его голосе, что Анжелика не посмела ослушаться.

Вынув из подлокотника небольшой пульт, Цернциц нажал какую-то кнопку, шторка на стене раздвинулась, обнажив громадный телевизионный экран. На нем тут же возникло изображение часов — по циферблату неслась секундная стрелка, торопясь занять вертикальное положение. Она прыгала вверх нервными, судорожными скачками, обещая зрелище неожиданное и острое.

— Сейчас начнется схватка гигантов, — сказал Цернциц. — Такого вы не видели.

— Это что же за гиганты объявились в нашей отощавшей стране? — спросил Пыёлдин.

— Гиганты мысли. Кандидаты в президенты.

— И сколько их?

— Около сотни. Но это еще не все, выдвижение продолжается. Однако основные экземпляры заявлены, сейчас появятся. Помнишь, Каша, как мы выражались в молодые годы? И споем, и спляшем, и вашим, и нашим… Так что сейчас они перед тобой и спляшут… Как вши на гребешке.

— Ну-ну, ребята. — Пыёлдин откинулся на спинку кресла, выбросил вперед ноги, скрестил руки на груди.

Ерзая на стуле, подмигивая и строя глазки, дикторша объявила о начале представления. И тут же, не переводя дыхания, оповестила, что некий состоятельный заокеанец готов купить Сибирь, причем сообщила с нескрываемой радостью, будто ей удалось выгодно продать плешивую шубу, которую долго никто не хотел брать даже даром.

— Она что, умом тронулась? — спросил Пыёлдин.

— Приучает к мысли, что Сибирь можно продать, Дальний Восток выменять, Урал подарить… И если все это проделать, то на каждого гражданина придется килограмма по полтора вареной колбасы.

— На кого же она работает, Ванька?! — вскинулся Пыёлдин.

— На них, — Цернциц указал большим пальцем куда-то за спину.

— Та-ак, — протянул Пыёлдин, и в голосе его прозвучала откровенная угроза. — Ишь ты, сучка… — пробормотал он про себя. — Послушай, но получается, что она… Эта ерзающая мигалка… Враг?

— Конечно, — невозмутимо кивнул Цернциц. — А что?

— Так ее же надо того… А?