Татьяна Степанова - Сон над бездной

– Думаешь, тут может быть политика замешана?

– Уйма мотивов может быть для устранения этой бабы, – ответил Кравченко, – вполне земных и реальных. Деньги, шантаж, и политика тоже, и какие-то пока неизвестные нам личные мотивы… Шерлинги – покойница и ее муж – были долгое время приближены к Шагарину, были в курсе всех его дел, всех интриг, всех скандалов. А он сам знаешь какова персона был до своей летаргии. Сколько всего такого с ним связано было.

– Его ведь и самого до сих пор в Москве в организации убийства банкира обвиняют, есть уже прецедент, – тихо сказал Мещерский. – Вот видишь, Вадик…

– Что видишь? Что я должен еще видеть?

– Напрочь отрицая все сказанное Гизом, мы, логически рассудив, пришли к тому самому, на что он нам так аллегорически, так туманно намекал: убийство Лидии Шерлинг может быть как-то связано с Шагариным.

Говоря это, Сергей Мещерский и не подозревал, что вскоре, точнее, уже за завтраком они с Кравченко услышат по поводу этой версии и еще кое-что весьма любопытное.

Туман рассеялся так же неожиданно, как и возник. И словно стало легче дышать в этой разреженной атмосфере. И столько разных перемен открылось глазу из окон Верхнего замка! Под его стенами жизнь била ключом: по шоссе вереницей ползли машины – грузовики, легковушки, автобусы. Под стенами замка как грибы выросли разноцветные палатки. В небо поднимались дымки бивачных костров. Сновало, суетилось множество людей. На лугу перед южными воротами (оказалось, что это тот самый ярмарочный луг, так называемое «певческое поле») бригады рабочих в спешном порядке устанавливали разборную сцену, натягивали навес из оранжевого брезента. Подъезжали грузовики и фуры. Из них бойкие молодые люди в ярких майках (преобладал оранжевый цвет) выгружали пластиковые столы, стулья, разворачивали летние кафе, пивбары на колесах, воздвигали символы цивилизации и комфорта – переносные туалеты. Тянули, как муравьи, какие-то провода, устанавливали громкоговорители, распаковывали аппаратуру. А палаток и людей все прибывало и прибывало, автобусов и припаркованных на обочине машин становилось все больше и больше.

– Прямо как тогда у вас на майдане по телевизору показывали, – резюмировал Сергей Мещерский. Они сидели в столовой за завтраком. Кроме них с Кравченко, за столом были только Павел Шерлинг – опухший, разом потерявший весь свой лоск, однако трезвый, и Богдан, успевший, видимо, уже вернуться со своего традиционного мотоциклетного кросса по пересеченной местности.

– Тут каждый год бардак во время фестиваля. Это лишь начало, то ли еще к вечеру будет, к открытию, – сказал он. – Придется терпеть.

– Придется, – глухо отозвался Шерлинг.

В столовую впорхнула Злата Михайловна. Богдан при ее появлении встал. Встали и Кравченко с Мещерским. Шерлинг, погруженный в свои мысли, опоздал проявить вежливость.

– Добре рано, – певуче произнесла Злата Михайловна. – Как спали, дорогие мои?

– Спасибо, хорошо, – ответил за всех Кравченко.

– Как спалось, Богдан? – громко спросила Злата Михайловна.

– Нормально.

– Лучше, чем прошлой ночью, да? – Злата уселась напротив него. Она улыбалась. – Павлик, я слышала… Шофер сказал, что он тебя в город сейчас везет, да?

– Только что звонили из местной прокуратуры. Просили срочно подъехать, – вяло ответил Шерлинг. – Сейчас и отправлюсь. Там какие-то формальности с опознанием.

– Формальности, да… А когда же они будут нас допрашивать? – Злата, склонив набок прелестную, гладко причесанную головку, смотрела на Богдана. – Так ведь всегда бывает. Допрос с пристрастием. Кто где был, кто с кем спал. Богдан…

– Что?

– Ты ничего не хочешь сказать?

– А что я должен сказать и кому?

– Ну, не знаю… мало ли… Кстати, Павлик, как там Машенька себя чувствует?

– Что ты меня спрашиваешь, Злата? Дочь мать потеряла, я – жену.

– Если она не в состоянии выйти к столу, если так обессилела от горя… я пошлю к ней официанта. Девочке надо основательно подкрепиться. Богдан, может, окажешь любезность, сам отнесешь ей завтрак?

Павел Шерлинг посмотрел на Злату. В ее голосе было что-то такое, что всем сидящим за столом как-то стало неловко. «Чего это она цепляется как репей?» – подумал Кравченко.

– Нет, лучше я пошлю официанта, – ангельски-кротко сказала Злата Михайловна. – Богдану лучше подумать на досуге, собраться с мыслями. Это я к тому, что если нас вдруг пригласят на допрос… Богдан, ты вот что нам скажи, а ты разве не видел вчера утром, когда катался на мотоцикле, Лиду… Лидию Антоновну?

– Нет, я ее не видел, – холодно ответил Богдан.

– Странно, а по моим расчетам, ты ее не мог не видеть. Ведь ты один бодрствовал в такой ранний час.

– Ты тоже не спала, милочка моя. – Богдан поднялся из-за стола. Эта «милочка», сказанная им таким дерзким тоном родной тетке, покоробила всех. Павел Шерлинг проводил его долгим взглядом.

– Ну, мне пора, я поехал, – произнес он после паузы.

– Делает вид, что ничего не замечает, – громко сказала Злата Михайловна, когда и он покинул столовую. – Корчит из себя святую простоту.

– Он убит горем, – Кравченко решил подлить масла в этот непонятно по какой причине разгоревшийся костер.

– Убит, ну конечно, – Злата Михайловна зло улыбнулась. Глаза ее сузились. – И за дражайшей дочурой следить стало некогда. За женой-то следил в оба. Психовал. Чуть ли не в сыскное бюро обращался.

– В сыскное бюро? Почему? – удивленно спросил Мещерский.

– Он же юрист до мозга костей. Словам не верит. Ему доказательства подавай неопровержимые. Они целый год на глазах у всех в Лондоне роман крутили, а ему доказательства супружеской измены подавай на блюдечке с голубой каемочкой, идиоту.

– Кто крутил роман? – продолжал удивляться Мещерский.

– Да босс ваш, наш многоуважаемый Шагарин, и Лидка-покойница. Он от Елены уходить собрался. Совсем все у них было плохо. Но как-то все-таки она его удержала. Сумела, – Злата Михайловна покосилась на Кравченко и Мещерского. – Простила, великодушная наша. С того света вон за уши вытащила. Похоронить не дала заживо. Ну, про это вы сами мне можете рассказать, молодые люди. Вы ведь при этом присутствовали?

– Да, это было на их пражской вилле. Речь уже о похоронах шла. Нас, собственно, и прислали затем в Прагу, чтобы мы помогли транспортировать гроб в аэропорт и через границу, – Кравченко удовлетворял любопытство женщины. – А Шагарин внезапно подал признаки жизни.

– Представляю себе картину. – Злата Михайловна брезгливо сморщила полные чувственные губы и жестом подозвала официанта.

Он хотел было налить ей кофе. Но она приказала принести из бара бутылку джина.

– Час от часу не легче, – шепнул Мещерский, когда они покинули столовую. – А какая злющая она сегодня, ты заметил?