Татьяна Степанова - Сон над бездной

– К чему такая конспирация?

– Уж и не знаю.

– Может быть, у него какая-то новая информация по убийству жены? – встрепенулся Мещерский. – Нам что, прямо сейчас спускаться?

– Он сказал, что будет где-то через полчаса.

– Значит, он не в городе, из города так быстро не доедешь. Наверное, катит назад и с дороги звонит. – Мещерский дернул Кравченко за рукав. – Пойдем, заодно вблизи и ярмарку увидим.

Они быстро спустились. Смешались с толпой туристов и никем не замеченные вышли за ворота.

Автобусы, автобусы, пыль, солнцепек. Здесь, внизу, было словно на несколько градусов жарче. Ни дуновения ветерка. Из открытых дверей экскурсионных автобусов – обрывки музыки. А издалека уже доносится и живая музыка – визгливые голоса скрипок, дребезжащие удары бубнов, барабанная дробь. Из оранжевого пикапа, лихо притормозившего у обочины, на глазах Кравченко и Мещерского вывалились музыканты в национальных костюмах – в ярких расшитых жилетах, в шляпах с петушиными перьями. Они дудели в унисон то ли на пастушеских свирелях, то ли на сопелках, подыгрывали на гармошке – пьяные были, веселые.

Это и стало первым впечатлением Мещерского от Нивецкой ярмарки вблизи. А потом они с Кравченко увидели еще машины и автобусы. Увидели апельсиновый шатер сцены, толпу молодежи. Увидели палатки, деревянные столы, торговые ряды, заваленные капустой, огурцами, помидорами, белоснежной гуцульской брынзой, бордовой черешней. Увидели пару буланых и пару гнедых, запряженных в повозку, украшенную разноцветными лентами, увидели черный джип и древний зеленый «Запорожец», из багажника которого торговали самодельной керамикой – глиняными чарками, кувшинами, «петухами»-шкаликами для горилки, увесистыми кружками, которыми убить можно, мисками для вареников, чугунками для мамалыги и прочей посудой.

Увидели они и походные кузни, оборудованные, налаженные по старинке, чинных неторопливых кузнецов. Увидели серых волов – ну, прямо как на картинке по Гоголю про Сорочинскую ярмарку, свиные окорока, горой выложенные на новенькие струганые прилавки, загорелых мужиков, торгующих салом, стиральным порошком, зубной пастой и памперсами, чернобровых красавиц в лентах и вышитых передниках, приглашающих посетить ярмарочное походное «казино». И всего такого разного – фольклорного и нефольклорного, привычного и необычного, забавного и коммерческого, сто тысяч раз прежде виденного и не виденного никогда и нигде – было столько вокруг, что просто глаза разбегались! И сосредоточиться было невозможно. И выпить хотелось среди всего этого разгула и веселья ужасно – от полноты чувств. А как раз тут и там гостеприимно раскинули свои полосатые навесы ярмарочные шинки и пивнухи, где за столиками уже клубилась совсем уж не коммерческая неместная публика – те самые, встреченные в «Карпатской сказке» волосатики в потертых джинсах с вечными рокерскими гитарами в брезентовых чехлах. Их час еще не наступил, пробить он должен был позже, ближе к вечеру. Но готовились они к этому своему звездному часу уже основательно.

Кравченко затащил Мещерского в ближайшую пивнуху, и они осушили по кружке славного пенистого напитка, выдаваемого здесь на ярмарке за «пиво местного разлива».

Шерлинг все не ехал. Да и как его отыскать в этой толпе, в этой толчее, было непонятно. Приятели выпили еще по кружке и решили «ориентироваться на машину». Такой «богатой» машины и правда было поискать.

А тем временем снова грянула музыка. Фольклорный военно-исторический клуб из Львова открыл парад – шествие в национальных карпатских костюмах. Завыли трембиты. Следом грянули бандуристы. Мещерский, переполненный пивом и впечатлениями, смотрел на шествие крепких молодцов в синих жупанах, красных шароварах – шествие продолжали исторические клубы Запорожской Сечи.

– …Эх, бывало, приiдут запорожцы из Сечи в Киев и начнут гулять. Выкупят бочки с дегтем и разольют по базару.

– А зачем?

– А так. Или еще скупят все горшки да разобьют на черепки.

– А зачем?

– Для веселья. А когда пришли москали, чтоб ни дна им ни покрышки, Сечь кромсать, то и кончилось то веселье…

– Красиво идут, – мечтательно вздохнул Кравченко. – Нет, жива еще наша Украина!

– Смотри, а вон наш колдун тут как тут, – Мещерский, слегка уже осоловевший от пива, указал в толпу.

Среди молодых хохочущих туристок, явно иностранок, они узрели Олега Гиза. Он весьма оживленно беседовал с двумя очень симпатичными и очень молодыми девушками – длинноногими, загорелыми. Вот он обнял их за плечи и повел к своему синему «Лендроверу», припаркованному возле «ярмарочного казино».

– А колдун-то, оказывается, не чужд простых земных радостей, – хмыкнул Кравченко. – Тоже сюда сбежал. Обрыд ему, видно, и замок, и все его кладбищенские сказки, на кисленькое мужика потянуло. Глянь, каких девок гарных в тачку к себе садит. Немки, что ли? У него тут в горах небось где-нибудь вилла прикуплена, этакий домик охотничий комнатенок на двадцать. Приют амура.

«Лендровер» Гиза вырулил на шоссе и через мгновение скрылся за автобусами. Мещерский заказал еще пива – странно он себя чувствовал здесь… В этом шуме, среди этой залихватской музыки, среди всего этого ярмарочного карнавала.

Вновь завыли трембиты. И пустился в веселый пляс гуцульский фольклорный ансамбль. Туристы обступили танцоров кольцом.

– …Разпродаж греческих шуб. Недорого, знижки – скидки, шо вам и не снились во сне!

– …А вот жар-пальто на вате, шоб сидеть у хате!

– Сало! Дивное сало!

– …Черевики! Чоботы!

– Пiч микрохвильова! Електробритвы!

– Варшавска парфюма!

– Цукерки! Солодощи! Мармелад!

– Джинсы Версаче – бэу!

– …Было дело под Полтавой – нашел козак в поле мертвую голову. Принес домой, сели с семьей ужинать. А голова-то и ожила. Очи открыла, поела галушек, жинке козацкой подмигнула…

– Девушка, а девушка! А вас как зовут? Галя? А что вы делаете сегодня вечером? Вот мы с товарищем… – хлебнувший пива Кравченко уже вовсю кокетничал с черноглазой смуглянкой-официанткой, юлой крутившейся возле их столика.

– Вадик!

– Серега, погоди, потом. Девушка, а у вас подружка красивая найдется?

– Вадик, по-моему, самое время позвонить Кате в Москву.

– Серега, ты почему… нет, ну скажи, почему ты все время рвешься звонить моей жене?

– Вадик, я не рвусь. Но она… Катя наверняка волнуется, куда мы с тобой пропали.

– Пускай себе волнуется. Ей очень даже полезно поволноваться. За меня, – Кравченко погрозил Мещерскому пальцем. – И вообще она моя жена. Усек? И кое-кому, особенно там, в Москве, это очень скоро крепко придется запомнить. Эй, барышня, еще пива!

– Черт возьми! Когда вы уже успели так нализаться?!