Ричард Паттерсон - Степень вины

Она откинулась на спинку кресла, оперлась подбородком на сплетенные пальцы и задумчиво смотрела на магнитофон, который Марни Шарп поставила перед ней. Присутствовали лишь Терри, Пэйджит, Шарп и ее помощник.

— О том, чем мы будем здесь заняты, журналисты и понятия не имеют, — объявила судья Мастерс. — И не будут иметь. Именно таким образом я намерена сохранить все это в тайне.

— А о чем мы вправе сказать? — поинтересовалась Шарп.

— Ни о чем. Скажете журналистам — на этом я настаиваю, — что эти закрытые заседания устраиваются для обсуждения тех пунктов свидетельских показаний, по которым имеются разногласия. Точка. Какие это пункты, в чем суть разногласий, вы сообщать не будете.

Шарп подалась вперед:

— У меня создается впечатление, что мистер Пэйджит предпочитает избирательную гласность: для некоторых аспектов дела — телевизионная трансляция по всей стране и лишь скупо дозированные сведения о том, что может пролить свет на мисс Карелли и ее дело.

— Дело не в мистере Пэйджите. Дело в моем архаичном представлении о порядочности. — Кэролайн Мастерс по очереди оглядела юристов. — Как я понимаю, стороны намерены попотчевать меня кассетой психоаналитика мисс Карелли, кассетой, показывающей гнусную сторону взаимоотношений погибшей кинозвезды и боготворимого сенатора Соединенных Штатов, показаниями трех женщин относительно сексуальных повадок Марка Ренсома и сведениями о злоупотреблениях в использовании упомянутых кассет. Если выяснится, что материалы можно обнародовать, я разрешу это сделать. До той поры меня больше будут заботить права людей, упомянутых в этих материалах, чем «право людей знать», или, скажем, право «Нэшнл инкуайер» снабжать читателя информацией о чьих-то последних днях или о сексуальных отношениях между орангутанами и женщинами. — Она повернулась к Шарп: — Я достаточно понятно изъясняюсь?

Шарп замешкалась, как будто собираясь протестовать — почему обращаются именно к ней? Потом кивнула.

— Хорошо. Вы правы, Марни, принимая это на свой счет. — Голос Кэролайн Мастерс смягчился. — Как и пол-Америки, я смотрела мисс Карелли в «60 минутах». Но, в отличие от большинства, я знала, кто снабдил вопросами интервьюера. И невольно задалась мыслью: озабочена ли Марни Шарп сохранением тайны тех женщин, которые действительно были изнасилованы? Вот и сегодня вас почему-то удивляет необходимость хранить в тайне сведения, которые могут нанести большой моральный урон некоторым людям, если их обсуждать на открытом слушании.

Судья Мастерс взглянула на магнитофон, потом снова на Шарп.

— Я не знаю, что на этой кассете. Но если что-то появится в газетах до того, как я решу, что это можно публиковать, и если я выясню, что в этом замешано ваше учреждение, вы будете нести персональную ответственность. Это я понятно объясняю?

— Да, — раздраженно буркнула Шарп. — Понятно.

Пэйджит взглянул на Терри — ему было неясно, отчего такие строгости: из-за серьезности случая или причина глубже? Но Терри была удивлена не меньше его.

— На наших закрытых заседаниях, — продолжала судья, — будет присутствовать стенограф, будет вестись запись того, что говорится. Но я намерена создать все условия, чтобы женщины, которые станут давать показания, чувствовали себя спокойно. Это достаточно тяжелое переживание для них, и я убеждена, что суды должны приложить все усилия, чтобы ободрить тех, кто вынужден давать такие мучительные показания. Среди прочего, это означает, что вопросы в основном буду задавать я. Если кто-то захочет о чем-то спросить и сделать запись, с тем чтобы можно было использовать это при апелляции, он будет иметь такую возможность. Но если я решу, что какие-то показания не должны использоваться на открытых заседаниях, я сделаю так, чтобы расшифровки соответствующих стенограмм не попали к журналистам, чтобы не пострадали женщины, которых эти показания касаются. Что до этой кассеты, я прослушаю ее без стенографа, поскольку разговор записан конфиденциальный.

И снова судья Мастерс посмотрела на каждого юриста по очереди:

— Это приемлемо? Если нет, скажите сразу.

Ответом было молчание. Пэйджит знал, что обычно судья берет на себя роль наблюдателя, а не участника. Он видел, как колеблется Шарп, решая, не заявить ли протест, но в таком случае судья направит ее в апелляционный суд. Однако слушание слишком хорошо складывается для Шарп, чтобы можно было рисковать испортить отношения с судьей, к тому же решение Кэролайн Мастерс защищать право Марии и других свидетельниц на сокровенность их интимной жизни на существо дела не влияло.

— У нас возражений нет, — проговорила Шарп.

— У мисс Карелли тоже, — ответил Пэйджит.

— Я так и думала, — сухо бросила судья Мастерс. — Ваше предложение, мисс Шарп, о том, как нам организовать работу?

— Просто прослушать кассету, Ваша Честь, она говорит сама за себя. — Шарп взглянула на Пэйджита. — Я хотела только добавить, что это запись психоаналитического сеанса мисс Карелли у доктора Уильяма Стайнгардта, что нашли мы ее в квартире Марка Ренсома в Ки-Уэсте, и готовы установить ее подлинность, если суд посчитает, что ее содержание можно огласить на открытом заседании.

— А я, — произнес Пэйджит, — скажу только, что содержание кассеты, и это совершенно очевидно, является врачебной тайной, что единственная цель обвинения — нанести ущерб ответчице. И стоит суду заслушать ее — ущерб, считайте, уже нанесен.

— Вначале я прослушаю кассету, мистер Пэйджит. А потом вы изложите свои аргументы. Положитесь на мою ментальную дисциплину.

— Благодарю вас, Ваша Честь, — ответил Пэйджит, но слова эти были пустой формой вежливости: как только Кэролайн Мастерс прослушает кассету, она бесповоротно изменит свое отношение к Марии и ее адвокату, борьба за чувства и мысли судьи будет проиграна.

Включая магнитофон, Шарп, казалось, прятала улыбку. В этот момент Кристофер Пэйджит ненавидел ее. Чувство это коренилось не в обычной враждебности защитника к обвинителю, оно было рождено идущей из глубин души ненавистью к обвинению, возводимому с наслаждением. Он откинулся на спинку кресла, озабоченный тем, чтобы на лице его не отразились ни стыд, ни страх.

— Меня преследует один и тот же сон, — послышался голос Марии.

Как и прежде, он звучал беззащитно и жалко. И хотя Пэйджит слушал это во второй раз, ощущение полнейшего душевного дискомфорта не стало меньше.

— Днем я могу заставить себя забыться, но ночью теряю контроль над собой. — На лице судьи Мастерс, не сводившей глаз с кассеты, не было обычного высокомерия. Она, казалось, не хотела ни на кого смотреть. — Я в Париже, — продолжала Мария, — в церкви Сен-Жермен-де-Пре.