Ричард Паттерсон - Степень вины

— Прекрасная комната.

Девушка удивилась. И ответила также по-испански:

— Здесь все, как было при докторе Стайнгардте.

И пошла за дочерью доктора.

Терри осмотрелась. Чувствовалось, что в убранстве комнаты руководствовались расчетом, а не вдохновением: слишком тщательно подобраны эстампы, с идеальной точностью расставлены вазы, при расстановке скульптур — африканские здесь, азиатские там — учитывали только их происхождение, а не свои симпатии. Все было как в музее изящных искусств, а не в обжитом доме.

— Это всегда напоминает мне зал, заполненный экспонатами, — произнес за ее спиной хриплый голос. — Или коллекцию засушенных бабочек.

Обернувшись, Терри увидела женщину старше тридцати, с заострившимися чертами лица, высокую и стройную, в брючном костюме оранжевого шелка, с крашеными пепельными волосами и длинными ногтями, покрытыми красным лаком. У нее были ясные зеленые глаза; но за внешним лоском угадывалась упругая готовность натасканной собаки к броску и схватке.

Свое первое впечатление Терри могла бы выразить словами: эта женщина не доверяет никому.

— Меня зовут Жанна-Марк Стайнгардт, — представилась вошедшая и сухо добавила: — Моя мама была француженкой.

Последние слова прозвучали так бесстрастно, будто речь шла не о человеке, а о вазе. Терри протянула руку:

— Тереза Перальта. — И, улыбаясь, добавила: — У меня мама — гватемалка. Была и есть.

— Вы счастливая. — Жанна Стайнгардт смотрела мимо нее. — Моя вскрыла себе вены, когда мне было пять лет. С годами я поняла, что это из-за нашей коллекции.

«Что можно сказать на это?» — подумала Терри.

— В таком случае я заменила бы обстановку, — наконец вымолвила она.

Стайнгардт посмотрела ей в лицо:

— Да? А что бы предпочла ваша матушка? Хотя, я боюсь, мадонна с младенцем Христом, да еще исполненная маслом, не смотрелась бы в нашем интерьере.

Терри внутренне напряглась; единственное, что оставалось неясным в замечании хозяйки дома, — на какое различие она намекала: на классовое или расовое.

— Многие из нас, — спокойно ответила она, — предпочитают портрет Джеймса Кольта в рамке. Лучше тот, который светится в темноте.

Взгляд Жанны Стайнгардт выразил удивление, потом она растянула губы в холодной улыбке:

— Как я понимаю, вам известно, что на пленке.

Терри кивнула.

— Я перестала на него молиться — если мы с вами правильно поняли друг друга. То же произошло и с Марией Карелли после того, как Марк Ренсом заставил ее это прослушать.

Жанна Стайнгардт откровенно рассматривала ее пристальным оценивающим взглядом.

— Ну да. Я видела ее вчера вечером в «60 минутах». Впечатляет. Садитесь, пожалуйста.

Она провела Терри к софе в центре комнаты с белой хлопчатобумажной обивкой, изукрашенной ацтекским узором. Терри села на одном краю софы, Жанна — на другом, сложив руки на коленях и скрестив ноги.

Сейчас самое время, подумала Терри, смягчить тон разговора.

— Ваша мама… — начала она. — Как это должно быть ужасно…

— Я почти не помню ее. — Хозяйка картинно пожала плечами. — И потом, это скорее отсутствие, чем потеря.

Терри попыталась представить свою жизнь, в которой «отсутствует» мама Роза. Это было похоже на то, как если бы сама она перестала существовать. И тут же поняла, что пустота, которую она ощутила в душе Жанны Стайнгардт, не что иное, как отсутствие любви.

— А я, как вы говорите, счастливая.

Мисс Стайнгардт сделала отстраняющий жест:

— Вы пришли поговорить о моем отце и кассете.

— О кассете и Марке Ренсоме, — поправила Терри.

Дочь врача бросила на нее пытливый взгляд:

— Что вы хотите узнать? Ведь ваша клиентка уже убила его.

Несколько мгновений Терри молча смотрела в окно. Из окна был виден бассейн, овал которого контрастировал с геометрической правильностью прямых линий и углов дома. Слуга-мексиканец натягивал над бассейном металлическую сетку, чтобы тропическая листва не попадала на голубую поверхность воды.

— Как получилось, что Марк Ренсом приобрел эту кассету?

— Очень просто. — Мисс Стайнгардт одарила собеседницу тонкой улыбкой. — Я позвонила ему.

Ну, это неудивительно, подумала Терри.

— По какому поводу? — мягко спросила она. Вопрос был излишним; она была уверена, что знает ответ: деньги. Мгновение собеседница молчала.

— Я считаю, — голос ее звучал холодно, — что кассету можно давать прослушивать в воспитательных целях.

Поколебавшись, Терри задала вопрос:

— А разве это не сугубо конфиденциально?

— Конечно, и мой отец так считал. Он оставил указание, чтобы все кассеты были уничтожены его душеприказчиком. — Она вновь позволила себе чуть заметную улыбку. — А его душеприказчик — я.

Терри постаралась сохранить нейтральный тон:

— А у вас не возникают проблемы в связи с особыми привилегиями пациентов врачей-психиатров?

— О нет. Лаура Чейз уже не лечилась у моего отца, когда сунула себе в рот ствол пистолета и нажала на спусковой крючок. — Регистр хриплого голоса понизился. — Видимо, она почувствовала, что полностью деградировала.

Терри молчала, пытаясь сохранить душевное равновесие. За интеллектом и эгоизмом, острым холодом которых тянуло от этой женщины, она угадывала другое чувство, распознать которое пока не могла.

— Все же люди будут доказывать, что Лаура имела право на сохранение в тайне некоторых подробностей ее частной жизни.

Мисс Стайнгардт отмахнулась:

— Пусть доказывают. Но с ее стороны никаких возражений опасаться уже не приходится. Поэтому у меня развязаны руки, и мой адвокат не возражал против контакта с Марком Ренсомом.

Терри подумала, что Жанна говорит как автомат; что-то жестокое было в ее равнодушии, равнодушии напоказ.

— Что вы сказали Ренсому? — спросила она.

— То, что нужно. — Ответ прозвучал резко, в голосе слышались язвительные нотки. — Что я восхищена его произведениями. Что я читала статью, которую он написал о Лауре Чейз, — «Плоть становится мифом», так, кажется, она называется. Что я разделяю его интерес к обстоятельствам смерти Лауры. И что, если у него будет желание, я могу дать ему послушать отцовские кассеты. — Она сделала паузу. — По договорной цене, разумеется.

— И что он сказал?

— Что хочет встретиться со мной. — На ее лице снова появилась странная улыбка. — И мы встретились. Заперлись в кабинете моего отца среди кассет с записями.

Терри представила эту встречу, и ей стало не по себе.

— А где его кабинет?

Мисс Стайнгардт с удивлением посмотрела на нее:

— Здесь, разумеется, в этом доме, доме моего отца. Это его самое сокровенное, сугубо личное место.

Поколебавшись, Терри попросила:

— Можно посмотреть?

— Если угодно.