Иван Максименко - Подводные камни

Молодая женщина смахнула с зарумяненного лба прядь каштановых волос, встала с дивана и, тяжело переступая, как будто телефонный диалог оставил ее без сил, вышла из комнаты и, закрывшись в спальне, стала переодеваться, намереваясь следом принять ванну и успокоить порядком подточенные нервы. Хотя бы на час другой.

— …Этих писак не стоит бояться, — сказал конспиратор, разлегшийся на диване в гостиной Вероники, изучая сайты с имагинерскими новостями, — большие газеты пока осторожничают и избегают писать обвинения в твой адрес. А желтую прессу всерьез не воспринимают. Они могут настрочить что угодно.

— Да, но они не перестают мое имя склонять, — хмуро ответила вдова, стоявшая у приоткрытого темного окна с дымящейся сигаретой, зажатой между пальцами правой руки, и полной окурков пепельницей на левой ладони, — вот и снимают передачи обо мне. Не надоело им перемывать мне косточки. Да еще и за тебя взялись.

— Не сгущай краски, лапонька. Написали и что? Пусть они, если хотят, проведут расследование. Увидят, что Родриго Лимнер границы не пересекал, что отдыхал в Удоли две недели и все. К тому же полицейские не говорят официально, что это преступление. Так что прессе не за что ухватиться. Пока одни теории заговора, да и только, поэтому на тебя не набрасываются. Собаки лают, караван идет. Ты ведь знаешь.

— А ты сам-то доволен? Тебе, говоришь, звонят, предлагают деньги за интервью, — молодая женщина стряхнула пепел с сигареты и взглянула искоса на убийцу, — ты тоже у нас звезда желтой прессы…

— Да какая я звезда, — зажмурился Родриго и ухмыльнулся, подложив руки под голову, — я темная лошадка. Все за мной гонятся, а поймать не могут. Я у них на виду, а поймать все равно нельзя. Да и на что мне такая дешевая слава? Попишут, попишут, а потом забудут. Что бы ты ни делал, — хорошее или плохое, — все равно тебя через какое-то время забывают. И очень хороших людей и очень плохих одинаково забывают, как будто между ними нет никакой разницы. А вот если слава такая, что ее не могут забыть тысячу лет, тогда это другое дело. Я бы не отказался от нее. Пусть даже слава ужасная, но у нее все равно есть своя ценность. И даже, в каком-то смысле, прелесть. Раз после тебя такой след остался, значит, ты каким-то образом повлиял на историю человечества и изменил ее. Заставил людей сделать шаг вперед, пусть даже через кровь. Тогда ты нечто намного большее, чем простой смертный, ты — звено, которое связывает времена и эпохи в единую цепь. Тебе подчиняются и люди и время и у тебя только один хозяин — ты сам. Когда ты сам себе хозяин, рабом быть не унизительно.

— Ага, Гитлер тоже повлиял на историю, — тихо хмыкнула Вероника, глядя в окно, и втянула в легкие табачного дыма. — Слышал такое имя?

— Нашла с кем меня сравнивать, — махнул рукой конспиратор, — Гитлер считал, что ему дали право свыше распоряжаться судьбой всего человечества, а я распоряжаюсь только своей собственной судьбой, поэтому в моем случае нет лишних жертв. Ты меня в нацисты не спеши записывать. Захватывать мир я не собираюсь, мне не очень охота повторять судьбу старика Адольфа.

На последней фразе молодая вдова несознательно повернула голову и бросила безмолвный взгляд в сторону убийцы. Взор ее был вдумчивым и сухим, она выпустила тягучий клубок серого дыма, плавно освобождая легкие, затем потупила голову, словно пытаясь смириться с какой-то нелегкой мыслью, и опять обратилась к окну, не издавая ни звука.

— Сегодня ты на удивление спокойная, лапонька, — произнес Родриго и зевнул, наблюдая полузакрытыми глазами за своей возлюбленной. — Мы не поскандалили ни разу за целый вечер, аж непривычно. Куксишься, молчишь. В чем дело?

— Берегу силы для журналистов, — равнодушно пробормотала молодая женщина и кашлянула, — я на них сбросила сегодня всю отрицательную энергию.

— Да, с ними не расслабишься, — усмехнулся конспиратор и зажмурился, — только вот мне кажется, что причина не только в них. Кажись, есть тут что-то еще.

— Что-то еще, говоришь? — Вероника отошла от окна, поставила пепельницу на столик и покосилась на молодого мужчину, — какой ты подозрительный стал.

— Как тут не станешь подозрительным, — Родриго открыл глаза, и ухмылка тут же сползла с его лица, — чувствую я, что кто-то наступает мне на пятки. На мозоли прямо…

— Ты говорил мне, что за тобой следят менты, — Вероника насторожилась, словно поняла, о ком идет речь, и нарочно повернулась спиной к собеседнику.

— С ними-то все понятно, только, по-моему, у них появился конкурент. И этот кто-то изворотливее, чем они. Лучше дистанцию держит, машины меняет. Хрен его знает, может, папарацци на меня охотятся. Пока не могу разобраться. Что они думают, что я лох? Я тоже кое-чему научился за это время.

— Боишься? — вдова подошла к тумбочке с зеркалом и открыла один из ящиков, присев на корточки.

— Как мне бояться, если не знаю, кого нужно бояться? — вздохнул конспиратор и, повернувшись на бок, уставился на стену, — противника надо не бояться, а уважать его. Тогда ты его оценишь правильно и не промахнешься. Хотя не знаю пока, насколько этот незнакомец заслуживает уважения, но судя по его приемам, уважения заслуживает.

— И какая у него, думаешь, цель? — спросила Вероника, притворяясь, что пытается что-то найти в ящике. — Собрать на тебя компроматы?

— Скорее всего, — пробурчал Родриго, почесывая макушку, — раз мне не звонят с угрозами и ничего с меня не требуют, значит, остаются только компроматы. Кстати, этот следователь тебе давеча не звонил? Чего-то он притих.

— Нет, не звонил. А что?

— Мне тоже нет, я просто так спросил. Видимо сидит в своем кабинете и целыми днями думает, как бы нам путевку в казенный дом организовать.

— Думаешь, сможет организовать?

— Да уж вряд ли. Я ведь тебе говорил, что тюрьмы не для нас строились. Жизнь — это игра, Вероника, большая рулетка. Шарик ведь перестает крутиться, когда перестает крутиться само колесо. А пока оно крутится, шарик перебегает из ячейки в ячейку. То в четную ячейку, то в нечетную, то опять в четную… Мы уже проскочили черную метку, впереди красная метка. Тюрьма — черная ячейка, не для нас. Когда колесо, наконец, перестанет вращаться, тогда все встанет на свои места, и мы узнаем, правильную ли ставку сделали…

— А если окажется, что твоя ставка неправильная? — Вероника перестала рыться в ящике и взглянула краем глаза на своего любовника.

— А что лучше? — с тенью горечи в глазах усмехнулся убийца, — не делать никаких ставок? Думаешь, раз не можешь проиграть, тогда не может быть причины сожалеть о чем-либо? Нет уж, ошибаешься. Те, кто боится сделать ставку, сожалеют вдвойне — во-первых, сожалеют, что упустили шанс выиграть, во-вторых — потому что выигрыш не им достался, а кому-то другому. В этом случае даже проигрыш не так огорчает.