Наталья Александрова - Розы для киллера

— Короче, Владимир Иванович, — прервала художника Громова, сняв очки и положив их на стол, — по вашему темпераментному рассказу я поняла, что вы покойную не любили.

— Ну вы делаете слишком поспешные выводы! — вскричал Пятаков. — В нашей среде, среде художников, коллекционеров живописи, искусствоведов — да, я думаю, и в любой другой профессиональной среде, — все говорят друг о друге плохо, злопыхательство — совершенно нормальный способ оценки своих коллег. Тем более учитывая Аделаидин трудный характер… Но все же у нас с ней отношения были лучше многих, вы можете спросить кого угодно…

Да уж не беспокойтесь, спрошу, — пообещала Анна Николаевна, — и уже спрашивала. И мне рассказали, что в последнее время Аделаида Верченых к вам благоволила, — пригласила вас на свой последний вернисаж, а он был для очень узкого круга.

— Да, — неохотно ответил Пятаков, — и на инсталляцию. А она тоже была только для избранных. Вы не представляете, сколько у меня сразу появилось завистников!

— Кстати о завистниках, — задумчиво протянула Громова. — Вы не могли бы сказать, кто конкретно мог желать вам зла или причинить вам неприятности?

— Желать мне зла? — Художник оторопело уставился на свою собеседницу. — А что такое? Меня кто-то оклеветал?

— Возможно, что и так, мы проверяем. Так все же какие отношения у вас были с Аделаидой Самсоновной?

— Обычные, — угрюмо сказал Пятаков.

— Да? А мне рассказали, что буквально накануне вы с покойной крупно поспорили, — выбросила Громова из рукава козырной туз. — И о чем, интересно?

— Разве те, кто вам рассказал про наш спор, не слышали, о чем он был? — съязвил Пятаков. — Я оказался прав, Аделаида благоволила ко мне не просто так, она хотела иметь какие-то дела с моей женой, жена уже два года живет за границей…

В Германии, мне это известно, — вставила Громова и, видя, что Владимир Иванович неприязненно на нее покосился и замолчал, подстегнула его: — Ну-ну, дальше.

— Дальше и говорить нечего, я отказался наотрез. Аделаида же не любила, когда ей перечат, вот мы и расстались, недовольные друг другом.

— Это было за два дня до ее убийства?

— Зачем вы спрашиваете, если сами все знаете! — разозлился Пятаков.

— Однако после разговора с Аделаидой вы тем не менее звонили жене в Гамбург, и не один раз.

— Имею право!

— Разумеется, но, учитывая то, что до этого вы не звонили ей больше года и она вам тоже, это выглядит странно.

— Послушайте, я что, у вас подозреваемый номер один, раз проверяются мои телефонные разговоры. Может, и телефон поставлен на прослушивание?!

— Телефон ваш никто не прослушивает, но вы можете мне сказать, зачем звонили жене?

— Это никак не связано с убийством Аделаиды, и отвечать на такой вопрос я не буду, — твердо сказал Пятаков.

— Ну что ж, тогда скажите мне, уважаемый Владимир Иванович: в последнее время у вас не пропадали какие-либо вещи?

Пятаков рассеянно пожал плечами:

— Честно говоря, не могу припомнить.

Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся, — зловеще протянула Громова. — А пока, может быть, вы мне расскажете, как обстояли у Верченых дела с противоположным полом?

— С мужчинами? Уж простите, но сплетни мне пересказывать неохота!

— Владимир Иванович, не забывайте, что вы находитесь с кабинете следователя. Если вам задают вопрос, то на него нужно отвечать, тем самым оказывая помощь следствию. И я вовсе не призываю вас пересказывать сплетни, я только прошу рассказать, что вам лично известно.

— Что может быть мне лично известно? Только с чужих слов. — Пятаков заметил, что Громова недоверчиво сощурилась, и разозлился. — Все знали, что Аделаида к молодым художникам неравнодушна, она этого и не скрывала. Вечно то одного, то другого в гости зовет — картины посмотреть, об искусстве поговорить и так далее… Вечеринки у нее часто бывали. И всегда — гости расходятся, а какое-нибудь молодое дарование она под благовидным предлогом задержит… но про это вам лучше спросить дам из галереи, они вам все в подробностях доложат. — В голосе Пятакова появились саркастические нотки.

— А вы, Владимир Иванович, простите за нескромный вопрос, никогда… под благовидным предлогом, как вы только что изволили выразиться, не оставались?

Послушайте, — Пятаков сделал огромное усилие, чтобы не сорваться и не нахамить противной следователыпе, — заявляю вам совершенно официально, что я не только не имел с покойной Аделаидой никаких личных дел, но и никогда не был в ее квартире. Не понимаю, как вам это могло прийти в голову.

— Вы же сами только что говорили про молодые дарования… — посмеивалась Громова.

— Ну, знаете, — Пятаков обиделся, — я человек несколько устаревших моральных принципов, потом я уже не молодое дарование… И в конце концов, почему вас так интересует моральный облик покойной? Она была, прямо скажем, не юная девушка, за которой нужно присматривать, и совершенно свободна — зачем же так копаться в ее личной жизни?

Владимир Иванович! — Громова остановила его, даже повысив голос, чего обычно избегала. — Давайте договоримся: вопросы здесь задаю я. Но в виде исключения я объясню вам свой интерес к личной жизни покойной. Дело в том, что убийца Аделаиды Верченых инсценировал ограбление. Все ящики столов и шкафов вытащены и опустошены, деньги и драгоценности исчезли, а, по словам свидетелей, покойная держала дома кое-какие суммы в валюте и золотые украшения. Но во-первых, признаки ограбления слишком очевидны, я им не верю, они созданы напоказ, преступник как бы говорит нам: посмотрите, перед вами типичное, классическое ограбление. А во-вторых, присутствуют признаки того, что у покойной был гость, с которым она была хорошо знакома. По-видимому, они пили кофе и спиртное. Убийца постарался скрыть следы такого времяпрепровождения, но сделал это неумело: он вымыл чашки и рюмки, но не так, как это делала сама хозяйка. На всей ее посуде имеются следы жидкости для мыться посуды «Фери», а две чашки и две рюмки вымыты наспех просто горячей водой и стоят на сушилке чуть в стороне от остальной посуды. Кроме того, в баре покойной довольно много бутылок со спиртным и на всех бутылках имеются отпечатки пальцев, — на каждой бутылке отпечатки самой Аделаиды Самсоновны, на многих — отпечатки других людей. Это нормально: люди наливали себе напитки и оставляли отпечатки на бутылках. И только на одной бутылке с армянским коньяком «Наири» нет никаких отпечатков. Совершенно никаких. А бутылка наполовину выпита. Значит, ее брали в руки, и не раз. Почему же нет отпечатков? Потому что их стерли. Следовательно, именно из этой бутылки в вечер своей смерти пила коньяк Аделаида Самсоновна Верченых с тем неизвестным, кто позднее ее убил… Должна вам сказать, что отпечатки пальцев тщательно стерты и с других предметов, на которых они были наверняка: с дверных ручек, например, и на входной двери, и на двери ванной. Но отсутствие отпечатков пальцев в этих местах не так много говорит нам, как отсутствие отпечатков на бутылке: любой грабитель точно так же стер бы их.