Наталья Александрова - Розы для киллера

— И убийца тот, кто договаривался с Глебом о встрече, то есть потенциальный покупатель Духовидова.

— Если вы говорите правду, — уклончиво ответила Громова. — Факты, к сожалению, этого не подтверждают: в календаре убитого записана только ваша фамилия и больше никаких записей в этот день нет. Скажите, зачем вообще ему было записывать вас, если он не собирался с вами встречаться?

Но мы же говорили с ним по телефону и перенесли разговор на следующую неделю, я сказал, что сам зайду. Может быть, у него появился покупатель на мои картины, и он хотел обсудить со мной условия?

— Почему же он не сказал вам об этом?

— О, там все сложно… Прежде чем нас познакомить, Глебушка должен был его обработать, чтобы себя не обидеть, иными словами, чтобы мне досталось поменьше, а ему — побольше. Так что дело тонкое…

— Это натяжка.

— Но послушайте, ведь должны же были в галерее видеть посетителя, с которым он договаривался о встрече, ведь человек приходил в офис, а там всегда кто-то есть!

В том-то и дело, что никто вашего таинственного незнакомца не видел. Неужели вы думаете, что мы не расспросили сотрудников галереи? В тот день у Глеба Васильевича не было вообще ни одного постороннего посетителя. Я даже не спрашиваю, как вы могли заметить, о времени вашего звонка — это не имеет никакого значения: в галерее весь день кто-нибудь находится, хотя бы один человек. Для посетителей галерея была закрыта в связи со смертью владелицы, но охранник у входа сидел, а когда уходил, то в самом салоне девушка-консультант была. В офисе секретарь, рабочие перевешивали картины. И никто никого не видел постороннего. Так что, Владимир Иванович, извините, ваша версия не срабатывает. Напротив, вы знаете о том, что в вечер убийства Миногин обсуждал с кем-то картину Духовидова, картина у него действительно была, и в тот вечер она являлась предметом разговора, поскольку была выставлена на столик. Кто мог знать об этом, кроме самого Глеба? Только убийца. Так что, боюсь, у меня все же есть некоторые основания подозревать вас в убийстве Миногина.

Пятаков побледнел, на лбу у него выступил холодный пот.

— Анна Николаевна, происходит какое-то страшное недоразумение, или кто-то целенаправленно хочет взвалить на меня вину в этих двух убийствах. Я клянусь вам, что все было именно так, как я вам говорю: я слышал разговор Глеба с покупателем, слышал, как он назначил встречу на девять вечера. Я не был у Глеба, и я не убивал ни его, ни Аделаиду. У меня не было для этого никаких оснований, и я физически не мог бы это сделать, потому что боюсь крови и ненавижу насилие во всех его проявлениях.

Громова смотрела на художника задумчиво:

— Мне хотелось бы вам верить, Владимир Иванович, и пока я не буду применять крайние меры… Однако я прошу вас никуда не уезжать, постоянно находиться в пределах досягаемости следствия. Мы продолжим изучение материалов и опрос свидетелей, но и вы со своей стороны постарайтесь вспомнить — не было ли в последнее время каких-либо событий или фактов, которые могут пролить свет на два убийства. Давайте ваш пропуск, я подпишу.

«Дожил! — горько подумал Владимир Иванович, вдыхая свежий морозный воздух. — В убийстве подозревают, чуть не арестовали».

Вот уж влип так влип! Он не сомневался, что слышал разговор Глеба с будущим убийцей, наверняка тот и согласился обсудить покупку Духовидова только для того, чтобы попасть к Глебу в дом и без помех его убить. Оставим пока вопрос «зачем?». Но как же так получилось, что никто не заметил человека, входившего к Глебу в офис? Что же это за человек-невидимка?

Хотелось выговориться, пожаловаться кому-нибудь, но было абсолютно некому. Если идти к приятелям, то дело кончится пьянкой, а он не мог сейчас себе этого позволить, нужно сохранить трезвую голову. Тещу волновать он не хотел, а больше у него никого из близких не было. Жены не было два года, он нормальный человек, были и у него знакомые женщины, но все как-то случайно, мимолетно… нет, это не то. А к Наталье он ни за что не побежит жаловаться, она его поведение не одобряет, смотрит с недоверием. Она привыкла сама выпутываться из неприятностей, троих детей тащит на себе. Однако надеяться ему не на кого, нужно пойти в галерею, расспросить там на месте, да и работы, кстати, забрать, теперь-то уж точно галерею закроют.

Придя в галерею, Пятаков с порога заметил в зале знакомую фигуру Максима Максимовича. На правах старого знакомого его пустили в галерею,, хотя там царил полный траур. Коллекционера можно было узнать издалека: коренастый, сутулый, с густыми, кустистыми бровями и крючковатым носом, он был похож на вечно недовольного, насупленного филина. Владимир Иванович подошел к нему, они заговорили, и разговор естественным образом перешел к событиям последних недель. Пятаков рассудил, что информация о том, что его подозревают в убийстве Глеба, еще не просочилась, и можно попробовать кое-что вынюхать у старого сплетника.

— Ума не приложу, — притворно изумлялся он, — кому могла помешать Аделаида?

— Что? — недоверчиво спросил коллекционер, наклонив набок свою большую седую голову и прищурив круглый птичий глаз. — Аделаида? Да всему городу! Вы, Володя, просто какой-то святой херувим! Вы лучше скажите, кому она могла не помешать!

— Ну уж, Максим Максимович, вы преувеличиваете! Конечно, ей не многие симпатизировали, но чтобы убить…

— Да это такая гарпия была, что у каждого второго был повод с ней разделаться! Возьмите хоть Лиду Шостак…

— Господи, да Лида же больной человек, прикована к постели…

— Только поэтому я ее и не подозреваю! Из-за кого она слегла?

— Вы хотите сказать…

— Ну вы, Володечка, просто серафим непорочный! Вы не знаете всю историю?

— Представьте себе, не знаю.

Глазки престарелого филина загорелись — он нашел благодарного слушателя, которому можно было пересказать сильно заплесневелую сплетню. Удовольствие предвкушалось немалое.

«Нехорошо слушать гадости про Аделаиду прямо здесь», — подумал было Пятаков, но потом решил, что в его положении не до щепетильности, ему надо спасаться от Громовой, все средства хороши, а покойнице уже никакие сплетни не повредят.

— Вы помните, Володя, что у Лиды тоже была своя галерея. В те времена они были приблизительно на равных, то есть, с точки зрения Адочки, Лида была главным ее конкурентом. Аделаида, по свойственной ей настырной, хамской… простите, Володя, привычке, по свойственной ей манере, втерлась к Лидочке в дружбу. Причем уж такими стали подругами — не разлей вода. Единственное, что их разделяло — Лида капли в рот не брала, а Ад очка-то… ну вы сами знаете. Короче, такая дружба продолжалась несколько месяцев, а потом наша Аделаида предлагает подруге совместную коммерческую операцию: разовую интервенцию на парижский художественный рынок. Понемногу питерскую живопись они и до того вывозили, Ада — почаще, Лида — больше местных покупателей прикармливала. Но совершенно разные прибыли у торговца картинами, когда он на чужой аукцион десять работ выставляет или когда он проводит собственные торги. Чтобы организовать аукцион, нужно иметь связи с комиссаром-призером, гражданином Франции со специальной лицензией, и привезти не меньше ста картин. Ада скупила по дешевке у вашей нищей братии пятьдесят работ, по-моему, вы тогда ей тоже что-то продали…