Андрей Троицкий - Москва 1979

— Он ничего не имеет против вашей деятельности. Даже наоборот. Он говорит, что это хороший, весьма прибыльный бизнес. Но если об этом узнают компетентные органы, — можно сесть лет на десять. Это минимум. Десятку в этой стране дают только за валюту. А у тебя других грехов немало. Шубин пальцем о палец не ударит, чтобы помочь. Мало того, сделает все, чтобы усугубить твое наказание, утопить поглубже. Он это может устроить, легко и просто. Ты вряд ли выйдешь на волю, — заживо сгниешь с лагере где-нибудь на краю земли. Например, в Салехарде. Но сначала ты узнаешь, что такое настоящий ад на земле. Ну, когда увидишь эти пересылки, крытые тюрьмы особого режима, пожалеешь, что на свет родился. Морозов предлагает поделиться прибылью. В качестве первого взноса он готов принять новую "Волгу". А дальше — видно будет.

— Дальше аппетит возрастет, — сказал Борис.

— Наверное, это цинично. Ну, делать подобные предложения. Но такова жизнь. Бог велел делиться. А сейчас трудные времена. Игорь будет хранить молчание, но за все надо платить. Если нужно, готов оказать поддержку во всех ваших начинаниях. У него на примете есть коллекционеры, у которых завалялся русский авангард. Но у Морозова, к сожалению, нет контактов с богатыми иностранцами. Поэтому вы друг другу нужны. Пройдет время, и вы станете хорошими деловыми партнерами. Даже друзьями, да, да… А дружба Морозова дорогого стоит. Ну, что скажешь?

Хотелось плюнуть в морду Быстрицкому, потом сграбастать его за лацканы светлого клетчатого пиджака, затащить в сортир и дать волю кулакам. Но Борис только вздохнул и опрокинул вторую рюмку.

— Насчет тестя ты прав. Шубин может сделать со мной все, что посчитает нужным. Он не станет церемониться.

— Ну, вот видишь… Будь уверен: Морозов сохранит твою тайну. Он бизнесмен от Бога, делает деньги не только на бижутерии, стиральном порошке и резиновых шлепанцах. Он зарабатывает на всем. Поэтому подумай, все взвесь. Поговори с Моррисом. Подготовь его. Сначала американец огорчится, но потом… Он быстро поймет, что работать с Морозовым, — приятно и легко. Ну, если все делать по-честному.

— Мне пора, — Борис посмотрел на часы.

— Иди с Богом. Пока будешь отдыхать в Америке, успеешь обо всем подумать. Вернешься и… Ну, собственно, тут и думать не о чем. Кстати, могу довезти тебя в аэропорт.

— Нет, нет… Не надо. Есть же служебная машина.

Борис поднялся, вышел на улицу и заспешил к остановке автобуса.

В Нью-Йорк прилетели под вечер, консульство прислало автобус, добрались до гостиницы, небольшого отеля в один подъезд, зажатого между громадинами двух жилых домов. Вечером первая ознакомительная экскурсия по городу, тем же автобусом их покатали по Манхеттену, разрешили прогуляться возле Рокфеллер центра, но только группой, и всего час. После полутемной Москвы вечерний Нью-Йорк казался каким-то фантастическим миром, праздничным, богатым до неприличия и счастливым.

Члены делегации были сосредоточенны и грустны, боялись неосторожной фразой выразить восхищение перед чуждым капиталистическим миром. Десять человек, — восемь мужчин и две женщины, прошлись тесной группой по улицам, залитым неоновым светом, постояли перед витринами, сунулись было в какой-то магазин, куда много народу заходило, но представитель консульства остановил: поход по магазинам запланирован на послезавтра, сейчас нельзя, а то еще потеряем друг друга, — а это ЧП. Снова сгрудились в кучу и пошли по улицам.

Представитель посольства, — такой долговязый малый по имени Павел в красной заметной издали бордовой куртке, — каждый квартал останавливал группу и пересчитывал, — вроде, все на месте. Шли дальше, снова останавливались и начинался пересчет группы. Потом кто-то один ухитрился потеряться, долго стояли, ждали, Павел побежал на поиски, нашел и привел отбившуюся от стада овечку: комсомольскую активистку, похожую на манекенщицу. Повернули обратно к автобусу.

В фойе гостиницы Павел повторил, что повестка дня будет насыщенная, предстоят интересные встречи с американскими коммунистами, а пока, для тех, кто хочет поужинать, он может порекомендовать одно заведение через дорогу, прекрасный ресторан самообслуживания, называется "Макдональдс", — калорийно и недорого, ну, по здешним понятиям. Из всей группы только одна комсомолка, та, что похожа на манекенщицу, решила отведать деликатесы из ресторана. Остальные сообразили, что тратить доллары на еду, — это верх человеческого безумия, тем более что из Москвы привезли макароны быстрого приготовления и консервы, запаслись вперед на неделю. Разошлись по номерам. Через некоторое время Борис высунулся из номера, столкнулся с комсомолкой манекенщицей и спросил, понравился ли ресторан.

— Это божественно, никогда такой вкуснятины не ела, — был ответ. — В Москве всем расскажу, как тут кормят… Но не поверят.

— Забыл, как этот ресторан называется?

— Макдональдс. Запиши где-нибудь.

Борис радовался, что ему досталось жить не с говорливым комсомольским активистом, который каждую минуту будет показывать свою преданность идеалам партии, а с неким Петром Коноваловым, мужчиной средних лет, с обильной сединой на висках, — провинциальным литератором, награжденным премией Ленинского комсомола за повесть "Им покоряется время" о трудовых подвигах молодых рабочих. Его герои нашли в безводной степи залежи железной руды и теперь, преодолевая все мыслимые и немыслимые трудности, строили новый город.

Премия, эти деньжищи, публикация повести в популярном центральном журнале, потом выход отдельной книги, читательское внимание, интервью для газет, поздняя слава, свалились на голову Коновалова, словно кирпичи. Но как человек от земли, с крестьянской жилкой, практичный, он не все деньги прогулял в ресторанах. Часть премии положил на книжку в сберкассу, и еще у московского барыги поменял на доллары и приехал сюда с той же целью, что и Борис — купить видеомагнитофон и, желательно, — две-три кассеты с интересными фильмами, а заодно уж приодеться. Только раз взглянув на Коновалова, Борис понял, — этот не стукач, и вздохнул с облегчением.

Когда остались вдвоем, Коновалов, забыв, что ничего не ел с самолета, долго бродил по номеру и делился впечатлениями. Затем снял старомодный костюм и пыльные ботинки, похожие на утюги, раздевшись, вытянулся на койке и так неподвижно лежал, даже дыхания не угадывалось, казалось, — умер. Но через некоторое время ожил, зашевелился. Борис спросил, можно ли потушить верхний свет, лег и уже хотел заснуть, но Коновалов сказал откуда-то из темноты:

— Да, кучеряво тут живут. Как-то ухитрились построить светлое будущее без родной коммунистической партии. И даже без дедушки Ленина. Чудеса…