Роберт Ладлэм - Ультиматум Борна

— Скажу, что брат его матери — весьма щедрый человек.

— Да что там... Ладно, док, одевайтесь. Мы отправляемся на прогулку. — Охранник протянул Панову одежду.

— Полагаю, излишне спрашивать о маршруте, — сказал Панов.

— Да уж...

— Мой интерес понятен, а вот то, что ваш племянник не обратил внимания на симптом, который мне кажется тревожным... — Мо натягивал брюки.

— О чем это вы?

— Так, ни о чем, — ответил Панов, застегивая рубашку и присаживаясь, чтобы надеть носки. — Когда вы в последний раз виделись с племянником?

— Недели две назад. Подкинул немного деньжат, чтобы прикрыть его страховку. Черт, эти одинокие матери прямо все соки из тебя вытянут!.. А в чем дело, док?

— Мне просто интересно, говорил он вам что-нибудь или нет.

— О чем говорил?

— О ваших зубах. — Мо зашнуровал ботинки. — Посмотрите в зеркало.

Саро subordinato [78] подошел к зеркалу.

— Ну и что?!

— Посмотрите: на зубах желтоватый налет, бледные десны, а ведь они должны быть розовыми...

— Ну и что? У меня всегда так было...

— Может, и ничего, но ваш племянник должен был заметить это.

— Что заметить-то, скажите наконец толком?!

— Оральную амелобластому! Возможно...

— А что это такое, черт возьми? Я не слишком хорошо чищу зубы и не люблю дантистов. Они все садисты!

— Вы имеете в виду, что давно не посещали дантиста и отоларинголога?

— Ну? — Охранник вновь широко раскрыл перед зеркалом рот.

— Тогда понятно, почему ваш племянник не сказал вам ничего.

— Что понятно?

— Ваш племянник, вероятно, полагает, что вы регулярно проверяетесь у дантиста, вот, мол, пусть он вам и объяснит. — Зашнуровав ботинки, Панов встал.

— Я ничего не понимаю.

— Ну, он благодарен вам за все, ценит вашу щедрость... Я могу понять, почему он не решается сообщить вам об этом.

— Сообщить о чем?! — Охранник отпрянул от зеркала.

— Может, я и ошибаюсь, но вам действительно надо показаться периодантисту. — Панов надел пиджак. — Я готов, — заявил он. — Что дальше?

Охранник, стараясь заглянуть в зеркало и морща лоб, вытащил из кармана большой черный платок.

— Извините, док, я должен завязать вам глаза.

— Чтобы пустить мне пулю в висок, когда я не буду ожидать ничего подобного?

— Нет, док. В отношении вас никаких пиф-паф не будет. Вы слишком ценная фигура!

— Ценная фигура? — словно эхо прозвучало в гостиной на Бруклин-Хайтс. — Не то слово, он как золотой самородок... Этот еврей трудился над головами самых крупных шишек в Вашингтоне. То, что он знает, наверное, стоит целого Детройта, — сказал саро supremo.

— Вам никогда не завладеть этими знаниями, Луис, — произнес привлекательный мужчина средних лет, одетый в дорогой шерстяной костюм. Он сидел напротив хозяина дома. — Вам не удастся его расколоть.

— Посмотрим, посмотрим... Мы уже работаем над этим, мистер Парк-авеню, Манхэттен. Смеха ради предположим, что мы добрались до информации... Сколько она стоит, по-вашему?

Гость позволил себе тонкую усмешку.

— Детройт? — переспросил он.

— Va bene! [79] Вы мне нравитесь, у вас есть чувство юмора. — Мафиози опять стал серьезен. — Пять миллионов по-прежнему в силе в отношении этого Борна-Уэбба, верно?

— С одним уточнением.

— Не люблю уточнений, мистер юрист. Мне они совсем не нравятся.

— Мы можем обратиться к кому-нибудь другому. В этом городе есть и другие люди...

— Послушайте, я сейчас вам кое-что объясню, синьор адвокат. Я не преувеличиваю, только мы — мы, и больше никто — занимаемся такими делами. Мы не вмешиваемся в операции других «семей», понимаете, что я имею в виду? Наши старейшины пришли к выводу, что убийства — это сугубо личное дело, а вмешиваться в дела других — только кровь себе портить.

— Может, вы все же выслушаете мое условие? Не думаю, что вы станете возражать.

— Выстреливайте!

— Меня бы устроило другое слово.

— Ну тогда — продолжайте...

— Премия в два миллиона долларов, если в условия контракта будут включены жена Уэбба и его дружок Конклин.

— Заметано, мистер Парк-авеню, Манхэттен.

— О'кей. А теперь вернемся к остальным делам.

— Я бы хотел поговорить об этом еврее.

— Дойдет и до него черед...

— Нет! Давайте теперь.

— Хватит командовать! — вспылил адвокат одной из самых престижных юридических компаний Уолл-Стрит. — Послушай, итальяшка, не такая ты важная птица, чтобы позволять себе...

— Эй, farabutto! [80] Co мной так не разговаривают!

— Я буду говорить с тобой так, как мне нравится... Выглядишь ты, конечно, как настоящий мужик. И это твой плюс. — Юрист спокойно положил ногу на ногу. — Но внутри-то у тебя все по-другому, а? Нежное сердце, а может, точнее, крепкая поясница... Для смазливых мальчишек?

— Silenzio! [81] — Итальянец подскочил на диване.

— У меня нет ни малейшего желания болтать об этом. Но мне кажется, что в «Коза ностре» не так уж обожают голубых... А ты как думаешь?

— Ах ты, сукин сын!

— Знаешь, Луис, когда я в молодости служил в Сайгоне армейским юристом, мне пришлось защищать одного лейтенанта, которого застукали с вьетнамским мальчишкой. При помощи юридических уверток и двусмысленных положений в воинском уставе в отношении гражданских лиц мне удалось спасти его, но само собой, он вынужден был уйти в отставку. К сожалению, пожить ему так и не удалось: через два часа после объявления приговора он застрелился. Видишь ли, он оказался в положении изгоя, был опозорен в глазах своего окружения и не смог выдержать этого.

— Довольно, вернемся к вашему делу, — хриплым голосом предложил саро supremo.

— О'кей... Первое: на столике в прихожей я оставил конверт. В нем — плата за трагическое происшествие с Армбрустером в Джорджтауне и не менее трагический случай с Тигартеном в Брюсселе.

— От этого жида доктора, — перебил его мафиози, — мы знаем, что остались еще двое: посол в Лондоне и адмирал, который возглавляет Объединенный комитет начальников штабов. Не хотите приплюсовать их к премии?

— Может быть, попозже, Луис, но не сейчас. Они оба знают очень мало, им ничего не известно о финансовых операциях. Бартон думает, что мы что-то вроде ультраконсервативного ветеранского лобби, возникшего после вьетнамского позора; для него это — правовая граница, за которую он ни в коем случае не перейдет, — его можно понять: сильные патриотические чувства и все такое. Эткинсон просто богатый дилетант; он делает то, что ему говорят, но не знает ни зачем, ни для кого. Он сделает все, что угодно, лишь бы удержаться при Сент-Джеймском дворе; связь он поддерживал только с Тигартеном... Кон-клин наткнулся на золотую жилу, когда он вышел на Суэйна, Армбрустера, Тигартена и, само собой, Десоула, но эти двое — всего лишь витрина, хотя и вполне респектабельная. Я даже удивляюсь, как они вообще попали в эту компанию.