Роберт Ладлэм - Ультиматум Борна

— Ага, — согласился детина. — Я слышал, что она путалась с кем попало и даже денег не брала.

— Вы ее знаете?

— Кто же ее не знает, черт побери! Я был у них пару раз на пикнике. Он такой соус готовит — пальчики оближешь.

— Мне надо выбраться отсюда. Я уже говорил, что у меня есть немного денег...

— Ну, говорил... Обсудим это позже.

— Где?

— В моем грузовике. Видишь красный полуприцеп с белыми полосами, как на флаге? Обойди вокруг него и встань, чтобы тебя не было видно.

— Она заметит, как я выхожу из туалета.

— Не бойся... Я пойду к ней и сообщу ей радостную новость. Скажу, что нам по рации все уши прожужжали, что Бронк едет на юг в сторону Каролины... по крайней мере, что я так слышал.

— Как я смогу отблагодарить вас?

— Наверное, частью тех денег, о которых ты все время говоришь? Не бойся, много не возьму. Бронк — скотина, а я, как-никак, христианин, в церковь хожу.

Детина распахнул дверь, снова едва не отбросив Панова к стене. Мо наблюдал за тем, как его новый знакомый подошел к красной машине, протянул руки, чтобы обнять старую знакомую, что-то затараторил; женщина сверлила его взглядом. Панов выскочил из туалета, побежал к грузовику с белыми полосами. Спрятавшись за кабиной, он стал ждать.

Из своего укрытия Панов увидел жену Бронка, которая резко откинулась назад, при этом ее платиновые волосы причудливо колыхались из стороны в сторону. Через мгновение взревел двигатель, и машина рванула на север. Мо проводил ее долгим взглядом...

— Как дела, приятель? Куда ты, черт подери, подевался? — сказал детина без имени, который не только чудесным образом остановил кровотечение Панову, но и спас от сумасшедшей женщины, психопатия которой коренилась в глубоком чувстве вины и стремлении отомстить.

«Возьми себя в руки», — мысленно приказал себе Панов, а вслух произнес:

— Я здесь, приятель!

Через тридцать пять минут они добрались до какого-то неизвестного городка, и водитель притормозил возле магазина у шоссе.

— Здесь есть телефон, приятель. Счастливо тебе.

— Вы уверены? — спросил Мо. — Насчет денег?

— Уверен, — ответил детина. — Двести долларов более чем достаточно. Буду считать, что я их заработал. Большие деньги развращают, верно? Мне предлагали в пятьдесят раз больше, чтобы я возил всякую дрянь... И знаешь, что я ответил?

— Что же вы ответили?

— Я их послал куда подальше: пусть сыплют свою отраву против ветра... Чтобы их всех ослепило!

— Ты парень что надо... — сказал Панов, спускаясь на тротуар.

— У меня есть кое-какие должки. — Дверца грузовика захлопнулась, огромная машина устремилась вперед, а Мо направился к телефону-автомату.

— Где ты, черт побери?! — кричал находившийся в Вирджинии Алекс Конклин.

— Не знаю!!! — ответил Панов. — Все это смахивает на развитие определенных фрейдистских комплексов: этого не должно было быть, но это случилось со мной. Они накачали меня наркотиками, Алекс!

— Успокойся. Мы так и предполагали. Нам надо знать, где ты сейчас... Не забывай, что твои похитители тоже ищут тебя.

— Хорошо, хорошо... Минуточку! Напротив меня — аптека, над ней вывеска: «Самая лучшая в битве при Форде»... Это тебе что-нибудь говорит?

В телефонной трубке раздался вздох.

— Да, говорит... И, если бы ты был хоть в какой-то степени знаком с историей Гражданской войны, ты бы тоже знал, что это такое.

— Что, черт подери, это значит?

— Топай к месту битвы при Форд Блаф. Это национальный мемориал, повсюду должны быть указатели. Через полчаса будет вертолет, а ты постарайся успокоиться и ни с кем не заговаривай!

— Ты хоть понимаешь, как ты разговариваешь со мной? Я ведь был объектом враждебных...

— Ладно, топай!!!

Войдя в холл гостиницы «Пон-Рояль», Борн сразу же направился к ночному портье, сунул ему в лапу пятисотфранковую купюру.

— Моя фамилия Симон, — сказал он улыбаясь. — Я некоторое время отсутствовал. Может, были какие-нибудь сообщения для меня?

— Не было, мсье Симон, — последовал тихий ответ, — но снаружи вас поджидают два человека: один — на улице Монталамбер, второй — напротив, на улице Бак.

Джейсон дал портье тысячефранковую купюру и сказал:

— Я хорошо плачу за острое зрение... продолжайте в том же духе.

— Разумеется, мсье.

Поднявшись в лифте с медной решеткой на свой этаж, Борн вошел в номер. В комнате все было на своих местах, за исключением постели, которую перестелила горничная. О Боже, как мне нужен отдых... Я не могу больше выдерживать этот темп: не хватает дыхания и сил. А ведь они необходимы мне сейчас как никогда. О Боже, как я хочу спать... Нет. Мари. Бернардин. Он подошел к телефону и по памяти набрал номер.

— Простите, что я опоздал, — сказал он.

— На четыре часа, мой друг... Что-нибудь случилось?

— Позже. Какие новости о Мари?

— Никаких. Абсолютно никаких. Ее нет в списках пассажиров ни одного международного рейса. Я проверил рейсы из Лондона, Лиссабона, Стокгольма и Амстердама — и ничего. Мари Элиза Сен-Жак-Уэбб, следующая в Париж, нигде не зарегистрирована.

— Должна быть. Вряд ли Мари передумает — на нее это не похоже. К тому же она не знает, как обмануть иммиграционную службу.

— Повторяю еще раз. Ее имя не значится в списках пассажиров всех международных рейсов, прибывающих в Париж.

— Что за чертовщина!!!

— Я сделаю еще одну попытку, мой друг. Но я помню слова Святого Алекса о том, что не следует недооценивать la belle mademoiselle.

— Она не мадемуазель, она моя жена... Она не мы, Бернардин... Она не агент, способный дважды или трижды перехитрить. Это ей не по силам. Но я чувствую, что она на пути в Париж...

— На самолетах ее нет... Что еще сказать?

— Вы уже сказали, — пробормотал Джейсон; его легкие, казалось, не могли больше поглощать кислород, веки налились свинцом. — Сделайте еще одну попытку.

— Что произошло сегодня вечером?

— Завтра, — ответил Дэвид Уэбб еле слышно. — Поговорим завтра... Я устал... Мне надо отдохнуть, и я стану совсем другим человеком.

— О чем это вы? У вас даже голос изменился.

— Это ничего не значит. Завтра. Мне надо подумать... или, наоборот, не надо думать...

Мари в толпе пассажиров подходила к стойке иммиграционного контроля в Марселе, и, хотя ее лицо выражало только скуку, душа испытывала другие чувства. Утро было ранним, и народу, к счастью, было не много. Подойдя к окошку, она протянула паспорт.

— Americaine, — сказал полусонный чиновник. — Вы прибыли по делам или на отдых, мадам?

— Je parle fransais, monsieur. Je suis canadienne d'origine Quebec. Separatists [97].

— Ah, bien! — Чиновник сразу проснулся и продолжил по-французски: — Вы здесь по делам?

— Вовсе нет. Это путешествие воспоминаний. Мои родители родом из Марселя, недавно они умерли. Я хочу увидеть их родину, может, мне не хватало этого всю жизнь.