Роберт Ладлэм - Ультиматум Борна

— Заткнись, ради Бога! — вскрикнул Конклин, пытаясь подняться.

— Тише!

— Дьявол! Мне только твоих нотаций недоставало! Если бы у меня была нога, ты бы у меня получил.

— Вот о чем ты заговорил?

— У меня был черный пояс, адмирал.

— Ну надо же... А я драться-то не умею...

Они встретились глазами — первым тихо засмеялся Алекс.

— Ладно, Питер. Я все понял. Я подожду тебя в комнате отдыха, будь добр.

— Черта с два, — ответил Холланд. — Сам вставай. Мне говорили, что однажды Святой пробрался к своим, пройдя сто сорок миль по территории противника через джунгли, реки и овраги... А прибыв на базу «Фокстрот», он спросил, нет ли у кого-нибудь бутылки бурбона.

— Да, было дело... Но тогда все было по-другому, я был немного моложе и с ногой.

— Представь, что она и сейчас с тобой. Святой Алекс, — подмигнул Холланд. — Я возвращаюсь... кто-то из нас должен быть там.

— Ублюдок!!!

Почти два часа Конклин провел в одиночестве в комнате отдыха. Раньше нога под протезом никогда не болела, но теперь, казалось, сам протез как-то пульсирует. Он не понимал, что означает это странное ощущение, но никак не мог забыть о болезненных толчках в ноге. Ему не оставалось ничего другого, как попытаться отвлечься... Он с тоской вспоминал свои молодые годы, когда у него были две ноги. Как же он мечтал тогда изменить мир! И как же он верил в свою судьбу... Он был самым молодым выпускником школы, и его удостоили чести выступить с прощальной речью; он стал самым молодым первокурсником Джорджтаунского университета, — и какой же яркий свет светил ему в конце академического туннеля. Но однажды кто-то докопался, что он вовсе не Александр Конклин, а Алексей Николаевич Консоликов. Человек, лица которого он теперь и не вспомнит, небрежно спросил его:

— Вы, случайно, не говорите по-русски?

— Разумеется, — последовал ответ, изменивший всю его жизнь. Конклин был тогда даже удивлен, что кто-то хотя бы на мгновение мог подумать, что он не умеет говорить по-русски. — Вам, вероятно, известно, что мои родители — иммигранты. Мое детство прошло в русской семье и вообще среди русских. Вам не удастся купить и буханки хлеба, если вы не знаете языка. В церковноприходской школе старые священники и монахини так же, как и поляки, яростно боролись за знание языка... В немалой степени это способствовало формированию моего атеизма.

— Но вы сами сказали, что все это было в детские годы.

— Да.

— Что же изменилось?

— Уверен, что все это есть где-то в ваших отчетах, хотя и вряд ли удовлетворит вашего творящего беззаконие сенатора Маккарти [100].

Воскресив в памяти эти слова, он вспомнил и лицо того человека: совершенно бесстрастное, а в глазах — сдерживаемый гнев.

— Уверяю вас, мистер Конклин, что я не связан с этим сенатором. Вы назвали его несправедливым, у меня для него есть другие эпитеты, хотя в этой ситуации они неуместны... Так что же изменилось?

— На склоне дней своих мой отец стал тем, кем был и в России: оборотистым купцом и капиталистом. Он владел сетью из семи супермаркетов «Конклинс корнерс», размеры которых увеличивались от первого к последнему. Отцу теперь уже за восемьдесят, и я, хотя очень люблю его, вынужден с сожалением сообщить, что он — страстный сторонник упомянутого сенатора. Примите в расчет его возраст, ненависть к Советам, и оставим эту тему.

— Вы очень дипломатичны.

— Что есть, то есть, — согласился Алекс.

— Я покупал кое-что в «Конклинс корнерс». Дороговато, однако...

— Да.

— А откуда взялась фамилия «Конклин»?

— Это отец... Мама рассказывала, что он увидел эту фамилию на рекламе моторного масла примерно лет через пять после приезда в Америку. И Консоликов исчез... Как заметил мой довольно-таки нетерпимый отец: «Только евреям с русскими фамилиями удается зарабатывать здесь деньги». Давайте оставим эту тему...

— В высшей степени дипломатично.

— Это нетрудно. У отца много положительных качеств...

— Даже если бы их у него не было, уверен, вам все равно удалось бы выглядеть убедительно в сокрытии своих истинных чувств.

— Мне почему-то кажется, что это самое главное заявление за все время нашего разговора?

— Так и есть, мистер Конклин. Я представляю правительственное учреждение, которое заинтересовано в таких людях, как вы, вас ждет такое будущее, какое не снилось ни одному потенциальному рекруту, с которым я беседовал в последнее десятилетие...

Этот разговор состоялся почти тридцать лет назад, подумал Конклин и опять посмотрел на дверь комнаты отдыха Пятого стерилизатора. Какими сумасшедшими были эти прошедшие годы... В безрассудной попытке добиться расширения своего бизнеса отец вложил в него огромные деньги, которые существовали только в его воображении. Он потерял шесть из семи супермаркетов: последний и самый маленький мог обеспечить ему такую жизнь, которую он считал неприемлемой... Отца хватил удар, и он умер как раз тогда, когда у Алекса начиналась взрослая жизнь.

Берлин — Восточный и Западный. Москва, Ленинград, Ташкент и Камчатка. Вена, Париж, Стамбул и Лиссабон. Потом перелет на другую сторону земного шара и работа в резидентурах Токио, Гонконга, Сеула, Камбоджи, Лаоса, наконец, Сайгона и участие в той трагедии, которой стал Вьетнам. Благодаря тому, что ему легко давались языки, и благодаря огромному опыту, приобретенному в борьбе за выживание, он был назначен главным специалистом Управления по проведению тайных операций, стал разведчиком номер один и часто разрабатывал общую стратегию операций... Но однажды, когда дельта Меконга затянулась дымкой, противопехотная мина раздробила ему ногу и одновременно разбила жизнь. Оперативнику, для которого движение было синонимом жизни, почти ничего не оставалось: последующее больше походило на свободное падение и ничего не имело общего с оперативной работой. Склонность к алкоголю он принял как данность и оправдывал наследственностью. Зима русской депрессии растянулась на весну, лето и осень. Похожий больше на скелет, дрожащий обломок человеческого существа, который опускался на дно, получил последний шанс. Так в его жизнь вошел Дэвид Уэбб — Джейсон Борн...

Отворилась дверь, милосердно прерывая его грезы, и в комнату отдыха вошел Питер Холланд. Он был бледен, его лицо осунулось, глаза ничего не выражали. В левой руке он держал две маленькие пластиковые коробочки, по-видимому магнитофонные кассеты.

— Сколько бы мне еще ни довелось прожить на белом свете, — едва слышно сказал Питер, — буду молить Бога, чтобы мне не пришлось больше присутствовать при чем-нибудь подобном.

— Как там Мо?

— Я думал, он не выживет... Мне казалось, он убьет себя. Уолшу иногда приходилось останавливаться. Он хоть и врач, но тоже был напуган.