Станислав Гагарин - Три лица Януса

В атаку шли пехота и танки. Двадцать с лишним стрелковых дивизий и девять танковых бригад с маху ударили в первую линию немецкой обороны. Ударили одновременно по участку фронта в сотню километров шириной… Это была неодолимая сила. Ее питали заводы Урала, слезы солдаток и святая ненависть советского человека. Ничто, казалось, не сможет устоять перед первым ударом.

Но первая линия устояла. Яростно штурмовала Красная Армия бетон и колючую проволоку. Войска откатились и вновь пошли на приступ, неудержимые в своей священной озлобленности. И закончился первый день наступления. Только несколько тысяч метров прусской земли было захвачено в этот день. 3-й Белорусский рвался к Гумбиннену, но каменные форты Пилькаллена закрыли ему дорогу. Сильный еще враг пришел в себя. Он подтянул резервы и попытался контратаковать. Все тяжелее и тяжелее русским солдатам продвигаться вперед. И надо не упустить инициативу. Надо расширять прорыв, гнать врага все дальше и дальше.

И прошел еще один день.

«Теперь пора», — решает Черняховский и бросает в бой танковый корпус. Надрывно ревут моторы, гусеницы с противным скрежетом утюжат немецкие окопы, разлетаются в прах бревенчатые накаты и замолкают жалящие пехоту пулеметы. Танкисты генерала Бурдейного прорывают вторую линию обороны.

Первые дни были самые трудные. Многим матерям и женам в России полетели в эти дни с прусской земли жестокие похоронки… Но через пять дней, 18 января 1945 года, 28-я армия генерала Лучинского вышла на подступы к городу Гумбиннену.

Опорный пункт Байтчен был крепким орешком. Трудно пришлось его разгрызать, но русским по зубам и не такие! Разгрызали, а 21 января красный флаг развивался над Гумбинненом.

На второй день войска 2-го Белорусского фронта вошли в Инстербург — в город, лежащий на пути к Кенигсбергу.

История повторилась. Сто восемьдесят семь лет назад в этот город на белом коне торжественно въезжал командующий русской армией фельдмаршал граф Апраксин.

Армия двигалась на запад. На тринадцатый день наступления, 26 января 1945 года, жесткими, ко всему привычными сапогами солдаты 3-го Белорусского фронта отмерили сто двадцатый километр тяжелого пути. Линия Дайме встала у них на дороге. Крутой и обрывистый берег реки — сплошная крепостная стена. За нею — тридцать километров пути до Кенигсберга.

Когда похоронили Фридриха фон Герлаха, Янус отдал должное такту Вильгельма Хорста, который нигде не словом не обмолвился о том, что обер-лейтенант застрелился в его машине.

Когда они оба, и фон Шлиден, и оберштурмбанфюрер, убедились, что Фридрих мертв, Вильгельм Хорст сказал, не глядя на Вернера:

— Жаль беднягу… Не повезло ему. В первый же день русского наступления попасть под налет их штурмовиков.

Янус все понял. И эта версия, которую так естественно предложил оберштурмбанфюрер, сопровождала Фридриха фон Герлаха в последний путь, пока его не зарыли в родную землю на кладбище возле Штейндамм, рядом с Амалиенау, где стоял родовой особняк Герлахов.

Привязавшись к умному и высокообразованному Фридриху, Вернер с трудом приходил в себя после такой нелепой смерти обер-лейтенанта. Янус упрекал себя за то, что не предпринял ничего такого, могущего предотвратить столь печальный конец. Но с другой стороны — как он мог предвидеть, что Фридрих фон Герлах выберет именно такое, бескомпромиссное решение.

И другое обстоятельство не давало ему покоя.

Вернер фон Шлиден в который раз вспоминал о странной встрече на Оттокарштрассе, у дома Вольфганга Фишера.

«Племянница, сказал он мне, дочь старшего брата, приехала из Силезии, — думал Янус. — Но как она, эта племянница, добралась сюда в такое время из Силезии? Ее зовут Марта… Но так похожа она на мою Лену. Лена, Лена… Где ты теперь, родная? И помнишь ли еще о своем Сереже, который так неожиданно исчез из твоей жизни, даже не простившись. «Никаких проводов с людьми не состоящими с вами в ближайшей степени родства», — строго сказали тогда в управлении. А ведь Лена могла подумать бог знает что… И конечно, подумала. Может быть, отец как-то сумел… Намекнуть ей, что ли… Нет, вряд ли. Уж кому, как не мне, знать характер генерала Вилкса. Он всегда твердил, что пренебрежение правилами гибельно для разведчика. А главное, вредит тому делу, ради которого его послали во вражеский стан. Но кто эта молодая женщина, которую Фишер назвал Мартой, своей племянницей? Приехала из Силезии?.. Да ведь там уже Красная Армия! А прежде я ее в доме Фишера не встречал. Надо было заговорить с нею. Притвориться развязным офицером, которому все дозволено, пойти следом, спросить имя, пригласить куда-нибудь… Но зачем? Только потому, что она так похожа на мою Лену? Несерьезно. А ведь сейчас я припоминаю, что она как-то странно посмотрела на меня и, кажется, вздрогнула, будто узнала. Но откуда племяннице Фишера из Силезии знать Вернера фон Шлидена? Хотя… Она могла наблюдать меня, когда я приходил к бакалейщику, сама оставаясь при этом незаметной. Хорошо, оставим ее в покое, аллах с ней, этой Мартой».

Его мысли перенеслись в то далекое довоенное время, когда Сиражутдин был молод и полон сил, настроен романтически, насколько может быть романтиком человек, заканчивающий разведшколу и собирающийся отправиться на работу по профессии, на которой жизнь твою не возьмется застраховать ни одна страховая компания в мире.

Янус вспомнил тот осенний, но солнечный день, когда он, веселый и энергичный, вошел в домашний кабинет отца. Он опередил Арвида Яновича, который направлялся следом, только что открыв сыну дверь.

— Сережа, ты почему звонил? Потерял ключ? Надо заказать новый, — сказал Вилкс.

— Все в порядке, отец. Ты ведь знаешь, что настоящий джигит может потерять только жизнь в бою с врагами. Ключ в пиджаке.

— А пиджак ты забыл в шкафу, — улыбнулся Арвид Янович.

— Опять ты ошибся, отец. Пиджак мой остался внизу, на плечах одной очень славной девушки.

— Понятно, — протянул Вилкс. — Значит, пока я бездельничал в санатории, ты, Сережа, не терял времени.

Сиражутдин возмущенно закрутил головой.

— Бездельничал! Да с твоими ранами… Я б тебя на все лето от дел отставил, а ты всего три недели лечился. Знал бы Старик, как ты не бережешь здоровье, он…

— Сергей! — едва не выкрикнул Арвид Янович. — Замолчи… Ты еще слишком молод, чтоб называть Яна Карловича Стариком. Право так называть его имеют лишь те, кто заслужил его совместной с ним работой. А ты… Ты еще готовишься только к этому. Ты понимаешь, о чем я говорю, Сергей?

— Понимаю, отец, — густо покраснев, сказал Сиражутдин. — Прости меня.

— Да ладно уж, — улыбнулся Вилкс, отмахнувшись. — Главное — ты понял, что я хотел сказать. А большего и не надо. Но где же твоя девушка, Сережа? Почему ты сразу не пригласил ее в дом, а оставил где-то на улице, пусть и с твоим пиджаком на плечах? Ведь так мужчине не положено поступать ни в России, ни в Латвии, ни в Дагестане, насколько я знаю добрые обычаи этих стран.