Сергей Костин - Афганская бессонница

Я обернулся. Губа у Хабиба по-прежнему дрожала, но заговорить со мной он не решался. Я полез за бумажником: я должен был ему за вчерашний день. Наверное, он и на сегодняшний рассчитывал. «Снимаете вы или нет», — вспомнил я. Я достал двести долларов, сунул их Хабибу куда-то за воротник — он был в бурнусе, а руки у него были заняты его походным банком. Потом взял его за шкирку, открыл дверь и молча вышвырнул его из комнаты.

И чуть не сбил Хабибом Хан-агу — мальчик едва успел увернуться. Что, это он должен был стоять на шухере? Но взгляд у Хан-аги был лишь удивленным, без тени замешательства или страха. Я кивнул ему и закрыл дверь. Я это понял чуть позже, но я был рад, что мальчик меня не предавал.

Дверь в нашу комнату не запиралась, да и входили в нее без стука. Поэтому я раскидал наши вещи между порогом и дастарханом и, не раздеваясь, сел на пол, подперев дверь спиной. Окно было занавешено плотной шторой, так что я мог действовать смело. Я хлопнул себя по внутреннему карману, но почувствовал лишь собственные ребра. В боковых карманах — в одном фляжка, в другом упаковки с лекарствами. Я запаниковал. Изумруда точно нет! Потерял, что ли? Или Гада как-то дал мне его так, что тут же незаметно забрал назад? Нет, не может быть, он вложил мне камень в руку, и потом я незаметно щупал его в машине! Я с трудом стянул с себя куртку и для очистки совести стал мять ее, начиная от воротника. Где-то на полпути рука моя наткнулась на твердый предмет. Уф! Действительно, командир Гада шел от меня слева, так что я сунул камень или что там было в правый карман. А думал, что в левый!

Я достал мешочек. Он был из очень толстой, но мягкой кожи, затянутой витой шелковой бечевкой. Я растянул горлышко. Внутри был еще один слой — целлофан с воздушными пузырями, в какой упаковывают посуду. Знаете, многие не могут удержаться, чтобы не пощелкать ими? Я развернул целлофан — под ним был огромный, переливающийся даже в полутьме изумруд.

Мои впечатления? Вы никогда не видели таз, в который вывалили ведро черной икры — калужьей, самой крупной? В ресторане ее подают по бешеной цене в количестве чайной ложки, а здесь — целый таз! Вот это было примерно то же самое. Несоразмерность, чрезмерность камня делали его почти уродливым. Это был какой-то мутант.

Но впечатляющий мутант! Изумруд был размером с гусиное яйцо, только вытянутое. Когда ты им играл на свету, его темно-зеленый цвет, как и было сказано в справке Бородавочника, отливал голубым, будто у него внутри была налита ясная вода тропических лагун. Нет, изумительный камень! Только слишком крупный.

Я упаковал его, как он и был. Контейнер для его перевозки был заготовлен. В Москве не знали, как раздобыть «Слезу дракона», а как перевезти, продумали до тонкостей. У меня с собой был такой маленький вертикальный чемоданчик на колесиках, его разрешают брать в салон. Колесики крутились в пластмассовых гнездах, которые в данном случае были великоваты. Дело в том, что в каждом из гнезд была полость, в одну из которых я и засунул изумруд. То ли камень оказался больше, чем ожидали в Конторе, то ли защитные слои были слишком толстыми, но он вошел в гнездо впритык.

Я поставил чемоданчик в угол комнаты, где наши сумки были навалены друг на дружку. Одно дело было сделано, но радости я не испытывал.

Я собрал вещи, при этом надежды на то, что все мы через пару часов полетим в Душанбе, у меня не было никакой. Успокаивало то, что изумруд был на месте и, похоже, Хабиб даже и не пытался вскрыть контейнер. Хорошо, если бы он просто решил немного поживиться. А если он действовал по приказу Фарука и искал именно пропавший камень?

Я пытался сосредоточиться и никак не мог: в голове у меня была вата. Я разорвал упаковки с лекарствами, даже не читая их названия, достал по две таблетки, забросил их в рот и запил глотком текилы. «Думай, думай! Сейчас не время раскисать», — сказал я себе.

В дверь робко постучали, и в проеме появилась голова Хан-аги. Смотри-ка, он стал стучать. Быстро учится!

— Чой? — спросил мальчик. Они здесь все произносят «чой».

— Чой, чой! Лёт фан! — с радостью отозвался я.

Хан-ага вернулся так быстро, что было ясно, что чай он заварил до того, как спросил. А единственным европейцем, которому это позволялось в это время года, был я. Он меня явно баловал, а «сникерсы» у меня кончились. Но это дело поправимое!

Я открыл термос и с наслаждением вдохнул пахучий дым. Сюда бы еще эвкалиптовых листьев! Я полез за таблетками и по порванным упаковкам сообразил, что уже выпил их. Только что! Нет, с головой что-то надо было делать.

То ли лекарства помогали, то ли чай меня взбодрил, но после второй пиалы мысли у меня прояснились. Пропажа изумруда, скорее всего, еще не была обнаружена. Все вокруг меня совершенно очевидно занимались одной, на сегодняшний день, похоже, главной проблемой — похищением русских журналистов. Наверное, кто-то думал и про возможное, даже вероятное возобновление военных действий уже завтра, но наше ЧП, по всему получалось, было единственным.

Иначе… Иначе первым человеком, попадающим под подозрение, автоматически становился я. С какого перепугу приехавший на несколько дней русский корреспондент вдруг тесно сходится с фактическим начальником местного гарнизона? Настолько, что делает невероятную вещь — добивается освобождения его сына-наркоторговца из тюрьмы в Душанбе. При том что этот корреспондент даже не является гражданином Таджикистана. Тут я цыкнул зубом. Даже без обнаружения пропажи изумруда я уже стал человеком, более чем подозрительным!

Почему Фарук не захотел продолжить расспросы? Кто-то, несомненно парнишка на спутниковом телефоне, рассказал ему, что сначала я поговорил с каким-то русским, а потом дал трубку командиру Гаде. А тот русский совершенно очевидно передал трубку сыну Гады. Который, как они все знали, вчера еще сидел в тюрьме.

Знали ли? Скорее всего, да. Режим талибов просто существует в основном на деньги от продажи героина. Если, как многие поговаривают, и Северный альянс пополняет свою казну таким же способом, это может быть частью операций, которые готовит и проводит армия. Тогда очень многие знают, что та переброска наркотиков провалилась. Более того, из-за перестрелки и убийства русского пограничника наркокурьеры на свободу выйдут не скоро — если выйдут вообще.

И тут появляется некий телевизионщик, делает один звонок, и младший Гада через считаные часы оказывается на свободе. Ясно, что были задействованы очень влиятельные государственные структуры и просто так никто — ни этот журналист, ни эти структуры — ничего делать не станет. Кто же он такой на самом деле, этот парень? А что, если спросить об этом его самого? Фарук так и делает, но я ухожу от разговора. Если бы про исчезновение изумруда уже стало известно, связь между этими двумя странными обстоятельствами выстроилась бы мгновенно. Нет, точно, они пока не знают! Но это дело дней, может быть, часов. А возможно, это уже произошло, и через пять минут они будут здесь.