Сергей Костин - Афганская бессонница

Мне надо было срочно лететь обратно в Душанбе! Пусть я ничего не узнал про генерала Таирова, но хотя бы одно задание из двух я выполнил. И даже если бы не выполнил, мне все равно нужно было срочно выбираться отсюда. Мой провал был делом времени, счетчик уже тикал. Casus incurabilis, как сказал бы Некрасов, неизлечимый случай.

Я посмотрел на часы — половина четвертого. За мной заедут где-то через полчаса. Надежды на то, что сейчас дверь откроется и войдут Димыч с Ильей, уже практически не оставалось. Но и другого выхода у меня не было.

Не знаю, был ли у вас случай в этом убедиться, но я давно знаю, что внутри мы не одни — нас несколько. Один — это собственно я, человек, который думает, чувствует, принимает решения, ошибается, иногда хитрит сам с собой, но это тем не менее человек. Второе существо более высокого порядка. Это оно не дает мне закрыть глаза на то, что я провел утро среди бросивших все ради моих проблем людей, а в кармане у меня — украденный у них изумруд. Но внутри нас есть еще и третий, рангом пониже — это оператор биологической машины. Это он регулирует кровяное давление, сердечный ритм, обмен веществ и прочие необходимые для выживания процессы. Инстинкт самоохранения — это тоже он. Это существо умеет думать, но только мозжечком — абстракции ему неведомы. Ему важно только выжить — любой ценой! Заложить друзей, продать свою мать, валяться в грязи, целуя чужие сапоги — только жить дальше! И голос у этой твари соответствующий — тонкий и гаденький. Я давно уже его не слышал, а вот сейчас он прорезался. И говорил он только два слова: «Уноси ноги!» И в эти минуты я этот голосок ненавидел больше, чем когда бы то ни было. Потому что на этот раз наши с ним мнения совпадали.

Я вылил в себя остаток текилы из фляжки. И даже подержал ее над открытым ртом. Жар выгоняет жар — подобное лечат подобным. Надо наполнить ее на дорогу. Я залез в свой чемоданчик и снова залил фляжку. Залил в обоих смыслах — руки у меня тряслись. Потом я сделал впрок пару глотков, но все равно осталось почти полбутылки. Ничего, пригодится в Душанбе! Мне на глаза попался мой швейцарский ножик с кучей лезвий. Вот что порадует Хан-агу! Я сунул нож в карман.

В коридоре раздался топот. Армейские ботинки — галоши ступают мягче. Короткий стук — в комнату вошел Фарук.

— Ты готов?

Хм! Мы расстались на том, что я никуда не поеду.

— Готов.

Фарук что-то сказал двум моджахедам, оставшимся ждать в коридоре. Мы все взяли по паре сумок и пошли к выходу.

— Новостей, конечно, никаких? — спросил я.

— Пока нет.

— Все патрули вернулись?

— Все. Те, кто не вернулся, сообщили, что пока ничего не нашли.

Я кивнул.

Во дворе болтал с часовыми Хусаин.

— Хусаин, где Хан-ага?

— Хан-ага?

— Да, Хан-ага! Где он?

Мужчины засуетились. Кто-то стал звать его, кто-то побежал к котлам, дымящимся в углу двора.

— Пашá! — крикнул мне от ворот Фарук. И это опять звучало, как «ваше превосходительство».

— Сейчас.

Моджахеды уже отнесли сумки в машину и сейчас шли за оставшимся багажом. Хан-ага не появлялся. Я достал из кармана приготовленную пачку мелких долларов — с полсотни, может, больше, я не считал — и отдал ее Хусаину. Пайса живо заинтересовала часовых, и я обвел их жестом: поделишься.

— Спасибо тебе, Хусаин, ташакор. А это для Хан-аги!

Я вложил ему в ладонь ножик. Хусаин понял:

— Хан-ага!

— Пашá, мы опоздаем!

Мы все пожали друг другу руки, похлопали друг друга по плечу, и я выбежал на улицу. Мои вещи тоже схватили, пока я стоял с часовыми, но я отметил, что чемоданчик с изумрудом был положен в кузов.

Не думал я, что уезжать придется так скоропалительно. Это фактически было бегство. Я утешал себя тем, что я спасал не себя — камень. Что не было неправдой. Но как же мои бойцы?

И опять в голове у меня за меня пытался думать кто-то другой, вроде бы голос разума. «Зачем похищать людей на крошечной территории, которая осталась от страны моджахедов? Потребовать за них выкуп? У кого? И как его получить? И куда потом спрятаться? Нет, получается, ребят просто убили. Камеру забрали, а их сбросили где-нибудь в пропасть». Но я-то знал, кто нашептывает на ухо этому голосу разума.

Мы въехали в торговые ряды, и я вспомнил про Аятоллу. Следующая остановка мысли называлась командир Гада. Да-да, командир Гада! Я про ножичек для мальчика помнил, а про него забыл. Гада ведь свое обязательство выполнил. Мы свое — тоже, первую часть. Сегодня же я прослежу, чтобы его сын получил и обещанные деньги. Но ведь Гада об этом не знает. А что я улетаю сейчас, знает? И если знает, что подумал? Господи, только бы его не оказалось случайно у вертолета! Вечером, если пропажа еще не обнаружится, он, возможно, сообразит пойти снова к тому парнишке со спутниковым телефоном, вызвать из памяти Левин номер и убедиться, что и для меня уговор есть уговор и честь дороже всего. Хотя сможет ли он это сделать без меня? Одно дело — русскому журналисту надо сообщить о похищении друзей. А ему-то зачем звонить в Душанбе?

И еще вопрос. Фарук сказал мне, что знает об освобождении сына, шутя и не вдаваясь в расспросы. Так ли он поговорил с самим командиром Гадой? Ведь роль предводителя басмачей в этом деле была не менее подозрительной. У Гады Фарук мог спросить напрямую, что за такие таинственные отношения нас вдруг связали. И что ответил Гада? И что скажет, когда пропажа камня обнаружится и его спросят об этом снова?

— Уноси ноги! — сказал голосок.

Однако у меня была значительно более серьезная причина для волнений и беспокойств. Ребята! Мы ведь их, как это называется на нашем жаргоне, используем втемную. Они знать не знают о подлинной цели нашего сюда приезда и даже под пытками не смогут ничего выдать. Ну разве что я на самом деле давно уже живу в Германии, и наш материал предназначается для западного телеканала. Однако, допустим, к моменту, когда их наконец находят, исчезновение «Слезы дракона» уже обнаружено. Главарь похищения будет вне их досягаемости, но два члена этой спецоперации оказываются в руках моджахедов. И что с ними делают?

Да-а! С другой стороны, хорошо, допустим, я остался. Мы с ними будем на равных. Чем я смогу помочь им из соседней камеры? Нет, как ни неприглядна была вся эта ситуация, я обязан был лететь. К тому же, если Гада не расколется, никаких прямых улик против ребят у моджахедов не будет. Тогда зачем Масуду удерживать их и тем самым ссориться с союзниками?

Мы подъехали к вертолетной площадке, на которой стоял одинокий Ми-8. Я надеялся, что это был не тот же самый, что по пути сюда. Мы вышли из машины, и Фарук, хохотнув, хлопнул меня по спине:

— «Иншалла Эйрлайнз»!

Но я был не в настроении шутить и лишь изобразил кривое подобие улыбки.