Норман Мейлер - Призрак Проститутки

— Чему ты там учился?

— Железнодорожному делу.

— Окончил?

— Да, майн герр.

— Как ты добирался до школы, Вернер?

— Пешком.

— Каждый день ходил пешком из дома?

— Да, майн герр.

— Помнишь свой маршрут?

— Да, майн герр.

— Назови улицы, по которым ты шел.

Я перечислил их. В моем мозгу не только была запечатлена уличная карта, но я помнил все фотографии этих улиц, сделанные после войны.

— Скажи, а тебе обязательно было идти по Шонхайтвег?

— Да, майн герр.

— Опиши мне Шонхайтвег.

Я представил себе улицу, о которой шла речь, и начал рассказывать.

— Это наш большой проспект в Мэннернбурге. Посередине Шонхайтвег, между двух потоков транспорта, был такой травянистый островок.

— Опиши этот островок.

— На нем были деревья.

— Что за деревья?

— Я не знаю, как они называются.

— Были среди них срубленные?

— Да, майн герр.

— Почему их срубили?

— Не знаю, — сказал я.

— Сколько на Шонхайтвег светофоров?

— Пожалуй, два.

— Два?

— Да, майн герр, два.

— Около которого из светофоров были срублены деревья?

— Около второго светофора на моем пути в школу.

— В каком году они были срублены?

— Не помню.

— Думай, Вернер, думай.

— До того как я окончил школу, в сорок девятом году.

— Ты хочешь сказать, что деревья были срублены в сорок седьмом или в сорок восьмом?

— По всей вероятности.

— Ты узнаешь этот снимок?

— Да. Это перекресток у второго светофора на Шонхайтвег. До того как срубили деревья.

Спрашивающий указал на дом недалеко от перекрестка:

— Ты помнишь этот дом?

— Да, майн герр, довоенной постройки. Мэннернбургхоф. Новый дом местного управления.

— Когда он был возведен?

— Не знаю.

— Ты не помнишь, когда его строили?

— Нет, майн герр.

— Ты каждый день шел этим путем в школу и не помнишь, когда строили единственное новое правительственное здание в вашем городе?

— Нет, майн герр.

— Но ты видел его каждый день по дороге в школу?

— Да, майн герр.

— В сорок девятом году ты окончил школу?

— Да, майн герр.

— А в сорок девятом году Мэннернбургхоф еще не был построен.

— Разве не был?

— Нет, Вернер.

— Значит, я что-то спутал.

— Он был возведен в пятьдесят первом году. А деревья были срублены в пятьдесят втором.

Я впал в панику. Неужели меня подвела память и я не запомнил мою восточногерманскую биографию, или же допрашивающий меня лжет?

Теперь он перешел к моей работе в железнодорожном депо. Тут у меня снова были незначительные, но все же бесспорные несоответствия в именах и лицах, да и цех ремонта локомотивов, куда меня направили работать по прочистке, находился не в восточном, а в южном конце депо, но я упорно стоял на своем, потому что, утверждал я, я помню, где солнце находилось утром; тогда допрашивавший оставил меня на полчаса одного, а когда вернулся, задал тот же вопрос.

Я составил себе представление о городе Мэннернбурге на основе изучения фотографий, но картина была неплохая. Совсем как на полотне Ларри Риверса, чьи работы после этого допроса привлекли к себе мое особое внимание, в моем воображаемом Мэннернбурге были пустоты. По мере того как шли часы и продолжался допрос, четкие очертания города начали размываться.

— Почему, Вернер Флюг, ты полез на пограничное заграждение?

— Я не знал, что это граница.

— Хотя по верху проложена колючая проволока?

— Я считал, что это государственный парк. Мы с моим коллегой заблудились.

— Вы находились в запрещенной зоне. Вы это знали?

— Нет, майн герр.

— Мэннернбург находится всего в пяти километрах к востоку от границы.

— Да, майн герр.

— Ты это знаешь?

— Да, майн герр.

— Однако ты идешь по лесу на запад от Мэннернбурга и удивляешься, обнаружив заграждение.

— Мы с коллегой считали, что идем на восток, а не на запад.

— Вернер, при тебе найден компас. Ты вовсе не заблудился. Ты знал, что если сумеешь перелезть через ограждение, то очутишься в Западной Германии.

— Нет, майн герр.

— А где бы ты очутился?

— Это же было состязание, майн герр. Мы поспорили, кто первый перелезет через ограду.

— Глупый ты парень. И от твоей истории тошнит. Он встал и вышел из каморки.

В шахматах, если как следует изучить разные начала, можно играть на равных с далеко превосходящим противником первые восемь, десять, двенадцать ходов — иными словами, пока длится проанализированное тобой начало. После этого тебя как игрока можно списать.

Я был списан. У меня была благоприобретенная биография и благоприобретенное местожительство, но я не мог найти должного объяснения, зачем мне понадобилось среди ночи перелезать через заграждение.

Допрашивавший вернулся и продолжил допрос так, будто раньше ни о чем меня не спрашивал. Мне снова был задан вопрос, в каком году были спилены деревья на Шонхайтвег. Меня снова спросили, уверен ли я, что литейный цех находится в восточном конце железнодорожного депо. Каждая моя ошибка приобретала теперь более внушительные размеры. Не знаю, возможно, так на меня подействовало то, что я подтверждал ложные данные, но только у меня вдруг возникло чувство, что его вопросы похожи на сверло зубоврачебной машины, которое вскоре дойдет до нерва. К своему ужасу, я начал сам себе противоречить. Теперь я вздумал утверждать, что по ошибке очутился в Западной Германии. Должно быть, я пересек границу, где не было заграждения — такое возможно? — затем поплутал в лесу с намерением вернуться в Восточную Германию и стал перелезать через заграждение с западной стороны, чтобы слезть с восточной и утром пойти на работу, как и подобает законопослушному гражданину Германской Демократической Республики, но тут нас обнаружили солдаты.

— Ты весь пропотел от собственной лжи. Когда я вернусь, Флюг, я хочу услышать правду, или придется тебе попробовать вот этого. — В руках он держал резиновую дубинку, которой щелкнул по столу. И вышел.

За стенами моей белой, из цементных блоков клетушки нарастал шум тюрьмы. Каморки вдоль коридора были заполнены, и любопытная создалась атмосфера. Не знаю, возможно, темп допросов ускорился в преддверии зари, которой мы из-за отсутствия окон не увидим, но когда допрашивающий вышел, намекнув на ожидающие меня малоприятные последствия, я стал различать крики, доносившиеся из других каморок.

Один арестованный громко чертыхался. «Да не знаю я, не знаю. Вы меня совсем запутали!» — кричал он. Другой бубнил себе под нос, но так громко, что я все слышал: «Невиновен я, невиновен. Поверьте, я невиновен», а из дальней комнатушки доносилось щелканье полицейской дубинки о стол и чей-то крик: «Хватит, хватит!»

Тут я услышал голос Розена.

— Это возмутительно, — говорил он ясно и четко. — Плевал я на то, что сказал мой коллега. Вы его запутали и запугали. Мы полезли на заграждение, чтоб увидеть огни Мэннернбурга и таким образом найти путь назад. Это правда. Вам, возможно, удалось запугать моего коллегу, но меня вам не сбить с толку. Меня вы не запугаете угрозами расправы. Никогда!