Норман Мейлер - Призрак Проститутки

Из дальнего конца коридора снова послышался щелчок.

— Признавайся, — произнес человек, допрашивавший Розена. — Ты не гражданин Германской Демократической Республики.

— Я Ганс Крюль, — произнес Розен, — родился в Мэннернбурге.

— Ты кусок дерьма. Скажи правду, или мы заткнем тебе нос дерьмом, которое выйдет из тебя. Почему ты пытался перелезть через заграждение?

— Я Ганс Крюль, — повторил Розен.

Теперь щелканье резиновых дубинок доносилось уже с обоих концов коридора.

Чувство реальности у меня не исчезло, но было сильно поколеблено. Мы были не в Восточной Германии, а в Кэмп-Пири, однако я не чувствовал себя в безопасности. Так обычная поездка на каникулы может напомнить, что к смерти ты тоже проделываешь какой-то путь, и вот сейчас я почувствовал, что безумие от реальности отделено не океаном — до него всего несколько шагов. Оно рядом.

Мой слух никогда еще не был настолько обострен. Я слышал, как спорил Розен своим гнусавым голосом, раздраженно, высокомерно. В этом голосе я слышал также невероятно возросшее сознание своей значимости, столь же уродливое, как чрезмерное богатство, но тем не менее составлявшее силу Розена.

— Вы пытаетесь сбить меня с пути, — говорил он, — не выйдет. Мое дело подпадает под гарантии, определенные законоположением тысяча триста семьдесят восемь, раздел три, глава «Б» новой конституции Германской Демократической Республики. Загляните туда. Там все сказано. Вы нарушаете мои права.

Да, он выстоял! Какой отвлекающий удар! Допрашивающий выбит из седла! Позже я узнаю, что в ходе подготовки Розен за три вечера до допроса отправился в библиотеку Фермы и проштудировал там новую конституцию Германской Демократической Республики, что и позволило ему построить этот гамбит.

Вернулся мой допрашивавший. Он снова стал задавать вопросы с самого начала. Опять мы перебирали все подробности того года, когда на Шонхайтвег были спилены деревья. Снова мы прошлись по железнодорожному депо и дошли до нашей неудавшейся попытки перелезть через заграждение.

— Мы полезли, потому что потерялись, — сказал я, — и мне хотелось увидеть огни Мэннернбурга.

— Твой коллега это уже говорил. Мы показали, что это вранье.

— Я говорю правду.

— Раньше ты утверждал, будто не знал, что это граница.

— Я знал, что это граница.

— Значит, раньше ты мне солгал?

— Да, майн герр.

— Почему?

— Я перепугался.

— Ты утверждал, будто вышел в Западную Германию через лес, где не было заграждений, и полез через ограду, чтобы попасть обратно в Восточную Германию.

— Это тоже ложь.

— А теперь ты решил влезть на ограждение, чтобы увидеть огни Мэннернбурга?

— Это правда.

— Ты признался, что врал, а теперь говоришь правду?

— Да, майн герр.

— А на самом деле ты врун и агент западногерманского правительства.

Тут взвыла сирена. Эхо ее разнеслось по коридорам и каморкам здания. Допрашивающий собрал свои бумаги и вздохнул.

— Кончено, — сказал он.

— Кончено?

— Жаль, что у меня нет еще минут пятнадцати. — Лицо у него было злое. Он и в самом деле выглядел как полицейский.

— Ну, должен сказать, это было страшновато, — сказал я.

— Ты справился, — сказал он.

— В самом деле? Откуда вы знаете?

— Я готов был убить тебя. Раз ты заставил меня почувствовать себя полицейским, значит, ты с задачей справился.

Я поднялся со стула.

— Да, можешь идти, — сказал он. — Там грузовичок подхватит тебя.

— Я, пожалуй, прошелся бы до лагеря. Это можно?

— Конечно. На сегодняшний день ты свободен.

— По-моему, мне нужно пройтись.

— Еще бы.

Мы обменялись рукопожатиями.

Я прошел две мили до плаца и бараков. Новые стажеры делали свои первые прыжки с тридцативосьмифутовой башни через имитацию люка транспортного самолета. Через шесть часов моя подготовка будет закончена, и я вернусь в Вашингтон, в здание у Зеркального пруда, а потом, по всей вероятности, получу назначение за границу. Я шел в кафетерий завтракать, и у меня было такое чувство, что сейчас мне явится Бог. Я прошел через темный лес, кишащий насекомыми, был схвачен в маскировочном костюме, перепачканном грязью приграничного рва, пальцы у меня были в царапинах и ссадинах от проволочной сетки ограды, глаза ломило от яркого света лампы с рефлектором в каморке размером восемь на восемь, и я всю ночь врал человеку, умеющему вскрывать ложь надуманных воспоминаний, однако же я чувствовал себя чистым, осененным благодатью, которая ждет каждого, прошедшего через обряд. Это были самые волнующие восемь часов, какие я провел в ЦРУ. Никогда еще я не был так счастлив. Что-то в ходе этого многочасового допроса подтвердило, что я прошел хорошую подготовку. Я нашел то царство, где смогу работать всю жизнь. Возможность ежедневно трудиться ради безопасности моей страны отвечала моему чувству долга и представлению о том, что человек должен делать. Ну а другую мою половину, которая еще не готова была отправиться на поиски духовных и плотских приключений, увлекало искусство обмана и сражение со злом. Ее, безусловно, занимали игры и ничейная земля для тех, кто готов в такие игры играть. Так что тут тоже все было в порядке. Я достиг богоявления. Счастье — это когда сердце переполнено от избытка чувств и утренний воздух говорит, что две твои половины пришли к согласию.

Плавучий домик, купленный Хью Монтегю после женитьбы на Киттредж, стоял у берега старого канала Чесапик-Огайо, который пересекает Джорджтаун. Этот канал, насколько я помню, был процветающей водной артерией в 1825 году, когда вниз по нему, к Потомаку, шли грузы угля с Аппалачских гор, а обратно баржи везли самые разные товары — муку, порох, штуки материи и топоры. Однако после Гражданской войны канал уже не мог конкурировать с железными дорогами. Мельницы по берегам его давно стояли пустые, шлюзы замерли, и сам канал превратился в ручеек.

В домике Хью, бывшей конюшне для тягловых мулов, имелся сеновал, где ночевали хозяева барж. В небольшом этом домике, уже многократно переделанном предыдущими владельцами, было, когда Монтегю купил его, семь или восемь комнат; это был скромный, но прелестный домик для тех, кому нравятся маленькие комнатки с низкими потолками. Казалось, Хью и Киттредж были слишком высокими, чтобы жить там, но домик выявил в них то, чего иначе я мог бы и не заметить. Их разные по характеру профессии имели одну общую черту: им часто приходилось трудиться в одиночку и редко жить спокойно. Вот они и заперлись в этом домике, который — что неудивительно — именовали Конюшней, и если в щелях пола сохранились остатки вековой соломы или катышей мулов, что ж, тем лучше. Хью и Киттредж объединяло стремление к домашнему очагу. А поскольку оба они, как я обнаружил, были прижимисты, думается, то, что их маленькая находка стоила всего десять тысяч долларов, сыграло свою роль. (В конце 1981 года, прогуливаясь как-то днем по Джорджтауну, я обнаружил, что этот домик, проданный ими в 1964 году, а затем перепроданный последующими владельцами, стоил теперь ни больше ни меньше как двести пятьдесят тысяч долларов. Это наводит на грустные размышления о переменах, происшедших в нашей стране за тридцать лет.)