Георгий Миронов - Гладиаторы «Спартака»

Тем временем официант, бесшумно двигаясь, поставил на край стола две фарфоровые тарелочки с грушами и положил два острых золоченых ножичка для фруктов.

Ювелир видел, что вещица нравится Барончику. Ему бы дождаться, когда клиент сам предложит свою цену. Можно было не сомневаться, что она и в начальной стадии торгов будет немалой. Да черт попутал. Или жадность. Не обратил внимания мэтр Жерюмо, что барон не в себе, что его буквально гложет какая-то тревога, тоска, забота...

Барончик придвинул к себе табакерку.

— Сколько вы хотите за эту безделицу? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ну никак не меньше 350 тысяч долларов.

— Много, — все так же не поднимая глаз, парировал магнат.

— Но тут одни камни тянут на три сотни, а еще золото, и главное — работа, имя ювелира!

— Много, — все так же мрачно возразил Барончик.

— Ну уж и не знаю, что сказать. В конце концов, найдутся другие...

— Когда вещь заказываю я, другие не находятся.

— Я понимаю, но где же выход? Я не могу отдать вещь даром.

— Никто и не ждет этого. Даром... Триста пятьдесят тысяч — это, батенька, не даром, — продолжал гнуть свое скупой барон.

Ювелир растерялся. Он сотрудничал с Барончиком не первый год. Тот никогда не торговался, доверяя ему и полагая, что мэтр Жерюмо всегда предлагает ему реальную цену. Что случилось с клиентом?

Казалось, дурное настроение не позволяло барону де Понсе увидеть ситуацию со стороны. Впрочем, с юмором у него всегда было не очень.

— Вещицу с руками оторвут, если я выставлю ее на аукционе «Дома Друо», — все-таки попробовал еще раз сторговаться несчастный ювелир.

— И заработаете там не более трехсот тысяч, — Лев Борисович был неумолим. — Я же и предлагаю вам триста.

— Но если «засветиться» в «Доме Друо», это добавит мне репутации. А вам я продаю вещи как бы «в темную». Вы же никогда не обозначите ее в каталоге...

— Вот еще! Буду я давать сведения о своей коллекции в какие-то каталоги, — фыркнул Барончик.

— А если в каталоге не указано, что вещица поступила в коллекцию через торговый дом такого-то антиквара, антиквар теряет, как это теперь говорят у нас во Франции, в «промоушен»...

— И все же я настаиваю на трехстах, — уперся жадный барон.

— Что же, — привстал на стуле, совсем чуть-чуть, чтобы обозначить свою готовность уйти, старый антиквар, — значит, вы проиграли...

Что-то произошло в зажатом римским поражением мозгу Барончика.

— Кто проиграл? Это я проиграл? — страстным, «актерским» шепотом произнес он.

— Ну, если вы не участвуете в торговой операции и отказываетесь купить вещь за цену торговца, то, как говорят у нас, антикваров, вы проиграли, — повторил несчастный ювелир, не поняв реакции магната.

— Что ты сказал, старая сволочь? Повтори...

— Да не напрягайтесь вы так! Нельзя нервничать из-за каждого проигрыша. Тут проиграли, в другой раз выиграете. Или слово вас обидело? Так тут нет ничего лишнего. Поговорка антикваров. Потому что...

Старый торговец драгоценностями не успел закончить фразу. Лев Борисович встал, зажал в руках два золоченых ножичка для фруктов, которыми во время разговора поигрывал, любуясь яркими солнечными сполохами, и, сделав резкое движение над столом в сторону все еще сидящего партнера по переговорам, сверху вниз вонзил оба лезвия ему в шею над ключицами.

Кровь брызнула так сильно, что в мгновение ока залила белоснежную накрахмаленную скатерть, дав причудливые акварельные разводы.

Тело антиквара конвульсивно дернулось пару раз, голова упала на окровавленную скатерть и теперь слегка подрагивала в ритме бьющей из тела крови.

Точно так же дергался и стоящий над антикваром Барончик.

Наконец мэтр Жерюмо замер. Одновременно унялась и дрожь в теле барона, и он только теперь с удивлением посмотрел на зажатые в руках золотые фруктовые ножи.

— Я никогда не проигрываю! — повторил Лев Борисович фразу, которая сидела внутри как заноза с той минуты, когда он узнал о выигрыше «Спартака» в Риме.

Подбежали охранники.

— Приберите тут. Зачистите, — мрачно приказал ставший прежним Барончик.

— Это мы мигом. Сменить скатерть? — спросил старший охраны, ища глазами официанта.

— Идиот. Сменить все! Зачистить — значит зачистить. А не просто крошки смахнуть.

— Понял, понял, понял, — холодея от страха, закивал тот.

Барончик взял в руки золотую табакерку работы знаменитого петербургского мастера, уже успокоившись, полюбовался игрой света на полированной поверхности и на бриллиантах.

— Какая огранка, ах, какая огранка! И совсем не дорого — 350 тысяч. Не понимаю, чего я на старика взъелся. Ну, да сделанного не исправишь.

— И официанта? — спросил неуверенно старший охраны.

— Я сказал — зачистить. Еще вопрос задашь, сам в зачистку попадешь, — бросил на него раздраженный взгляд Барончик.

Официанта нашли в шкафу. Он умер молча — видимо, был готов с той минуты, как увидел блеснувшие под светом хрустальной люстры два золотых лезвия, вонзившиеся в шею старого ювелира.

— Кто еще мог знать о встрече? — задал уже себе вопрос старший охраны. И решил перестраховаться. В ту же ночь дома были убиты метрдотель, хозяин ресторанчика, второй официант и швейцар.

Зачищенный изнутри, ресторанчик взлетел на воздух через час после того, как барон де Понсе отправился к себе. Взрыв был подготовлен грамотно, соседние дома не пострадали, но заведение выгорело дотла.

Трупов так и не нашли.

Это дело в системе Барончика было хорошо налажено. Уже дома, в своем кабинете, Лев Борисович тщательно протер кремового цвета бархоткой новое приобретение.

Крови на табакерке не осталось. Она была как новая.

— Я никогда не проигрываю! — упрямо заметил Барончик своему кривому отражению в золотом дне табакерки.

Кривизну изображению придавали инициалы наполеоновского вензеля «Н. В.».

Начальник Отдела специальных операций (ОСО) Генпрокуратуры РФ старший советник юстиции Юрий Федорович Патрикеев вот уже сорок лет был страстным болельщиком «Спартака». Если учесть, что ему должно было исполниться 60, возникал закономерный вопрос: куда делись остальные почти 20 лет? Ответ прост: лет с пяти до десяти он играл во дворе в волейбол, в лапту, «оленя», «казаки-разбойники», плавал в реке Серебрянка в Измайлово, гонял в футбол на полянах того же парка и не болел ни за кого. С десяти до пятнадцати, когда семья жила на улице Автозаводской, играл в футбол на стадионе «Торпедо» и, естественно, за «Торпедо» же и болел. С 15 до 20 играл в волейбол за «Динамо» и болел уже за бело-голубых...