Рита Мональди - Imprimatur

Тут аббат толкнул меня, и мы оба растянулись на узком тротуаре. Я едва не попал под колеса огромной роскошной кареты, мчавшейся на всех парах. Настроение Мелани испортилось окончательно.

– Карло Борромео считал: чтобы иметь в Риме успех, необходимы две вещи, – кислым голосом сказал аббат, – любит Бога и иметь карету. Знаешь, сколько их в этом городе? Более тысячи.

– Вот почему я, бывает, услышу грохот, а выгляну – улица пуста. Это кареты, проносящиеся вдали. Но куда они мчатся?

– Да никуда. Знать, вельможи, посланники, лекари, адвокаты и кардиналы передвигаются таким образом даже на короткие расстояния. А теперь пошла мода иметь по несколько карет.

– У них что, такие многочисленные семьи?

– Вовсе нет, – усмехнулся Атто. – Разъезжают себе по городу со свитой из четырех или пяти карет, просто чтобы дать понять, какие они важные. А кардиналы и посланники во время официальных визитов используют до трехсот карет. Этим и объясняются заторы и облака пыли.

– Теперь мне понятна та сцена, которую я наблюдал некоторое время назад на площади Постерула. Лакеи двух карет нещадно лупили друг друга, доказывая свое право проехать первым.

И тут Атто снова изменил направление, резко взяв в сторону.

– И здесь тоже меня могут узнать. Один молодой каноник… Давай-ка лучше пройдем по площади Сан-Панталео.

Совсем выбившись из сил, я воспротивился всем этим поворотам, но не тут-то было.

– Молчи и старайся не привлекать ничьего внимания, – оборвал меня Атто, приглаживая свою белую шевелюру. – К счастью, никому нет до нас дела в этом кавардаке, – и чуть слышно добавил: – Терпеть не могу находиться в подобном обличье.

– Гораздо безопаснее, – мы оба это понимали, – было пройти через многолюдный рынок на площади Навона, чем очутиться на виду на площади Мадама или на улице Парионе.

– Нужно поскорее добраться до дома Тиракорды, да так, чтобы нас не заметили часовые, что дежурят у «Оруженосца».

– А потом?

– Попытаемся пробраться в каретный сарай, а уж оттуда в подземные галереи.

– Это будет очень нелегко. Любой сможет нас приметить.

– Знаю. У тебя есть другие предложения?

Только мы собрались смешаться с толпой на площади Навона, как увидели, что никакой толпы там нет и в помине, лишь несколько небольших разрозненных групп зевак, внимающих бородачам-ораторам, взобравшимся на возвышение или просто стул и размахивающим руками. Ни торговцев, ни гор овощей и фруктов.

– Проклятие! Воскресенье! – почти в унисон воскликнули мы.

Из-за карантина и событий последних дней мы совсем забыли, какой сегодня день.

Как и во всякий праздничный или воскресный день, площадь была во власти проповедников, предсказателей и всякого набожного, богобоязненного люда. Вниманию студентов, бедняков, любопытных и праздношатающихся предлагались речи, исполненные то тонких логических умозаключений, то красноречия; тут же сновал и сброд, срезающий кошельки. Вместо привычного рыночного оживления площадь встретила нас серьезной и даже мрачноватой атмосферой, а тут в придачу ко всему и небо затянуло тучами.

Так что пересекая площадь, мы почувствовали себя еще более раздетыми и беззащитными, чем на самом деле. Единственное, что было в наших силах, это держаться подальше от центра площади, теснясь к правой стороне, продвигаться вперед бесшумно, чуть ли не на мысочках, будто мыши, и сделаться почти что невидимыми. Когда от одной группы отделился мальчуган и стал показывать на нас пальцем, я прямо-таки замер от ужаса. Слава Богу, это длилось недолго, и его внимание переключилось на что-то иное.

– В конце концов, нас обязательно заметят, чтоб его! Попробуем слиться с толпой. – С этими словами Атто указал на группу людей невдалеке, в двух шагах от фонтана Рек творения Кавалера Бернини. Могущественные мраморные изваяния четырех водных божеств казались воплощением порицания, словно и они тоже принимали участие в священнодействии, свершавшемся на площади. Каменный лев буравил меня своим бешеным оком. А на другом конце к небесам вознесся обелиск, покрытый иероглифами и увенчанный золотой пирамидкой, как я узнал недавно, тот самый, надписи на котором расшифровал Кирхер.

Из-за чужих голов и плеч мне не сразу удалось разглядеть, кому внимала небольшая толпа, в которую мы затесались. Оказалось, какому-то круглому коротышке с малиновым лицом, судя по головному убору – треуголке, которая была ему велика, – иезуиту. Он обрушивал на слушателей потоки красноречия.

– В чем суть праведной жизни? – вещал он. – А в том, чтобы мало говорить, много плакать, быть всеми осмеянным, терпеть нужду, переносить немощь, попрание чести. Может ли такая жизнь не быть несчастной? Да! – утверждаю я. – По толпе пробежал рокот сомнения. – Я это точно знаю! – пылко заявил проповедник. – Люди разумные приучены к этим бедам. Они даже искренне желают их. А ежели не встречают их на своем пути, то ищут их! – И вновь толпа недоверчиво зашумела. – Как Симеон Киренаикский, который прикинулся умалишенным, только чтобы терпеть насмешки. Как Бернар Клервосский, обладавший слабым здоровьем и выбиравший самые холодные и неудобные места для уединения! Они могли бы обойтись без этого! Вы считаете их ничтожествами? Так нет же, послушайте, что говорил великий прелат Сальвиано…

В эту минуту аббат Мелани, желая привлечь мое внимание, толкнул меня в бок.

– Путь свободен, пошли.

Мы двинулись к тому концу площади, что ближе других подходил к «Оруженосцу», надеясь, что последний отрезок пути преодолеем, не встречая препятствий и неожиданностей.

– Пусть великий прелат считает что угодно, а я так жду не дождусь, когда смогу переодеться, – вздохнул Атто.

В какой-то момент у меня появилось неприятное ощущение, что кто-то следует за нами, но обернуться и посмотреть не хватило духу.

Мы почти уже выбрались подобру-поздорову из опасной переделки, когда произошло нечто неожиданное. Атто шел впереди, держась поближе к дому, как вдруг одна из дверей распахнулась, из нее показались две руки, с силой втащившие его внутрь дома. Это страшное видение вкупе с усталостью чуть было не доконали меня. Чудом не лишившись сознания, я застыл на месте не зная, что предпринять – бежать ли, звать ли на помощь. И то и другое было сопряжено с риском быть узнанным и задержанным.

Тогда-то у меня за спиной и раздался знакомый голос, показавшийся мне несказанно сладким:

– Поспешай-ка и ты в укрытие, дружок.

Какое бы презрение ни питал аббат Мелани к двум знатокам антиквариата, ему волей-неволей пришлось взять себя в руки, чтобы не рассыпаться в словах благодарности. Оказалось, Угонио не только чудесным образом уцелел в Клоаке Максима, но и воссоединился со своим вечным приятелем, после чего отыскал нас, чтобы отвести в надежное место, пусть для этого ему и пришлось прибегнуть к грубым методам.