Рита Мональди - Imprimatur

– Но Фуке мог бы спастись, – заметил я.

– И да и нет. – Нам пришлось остановиться, чтобы заправить маслом один из наших фонарей. – Кольбер сделал так, чтобы у судей не было доступа к описи имущества Фуке. Тот безнадежно умолял, чтобы ее приобщили к делу. Однако окончательно сгубила его одна находка, сделанная уже после его задержания.

Она послужила основанием для последнего пункта обвинения, не имевшего никакого отношения к финансовым злоупотреблениям. Речь шла об одном документе, обнаруженном приставами, явившимися с обыском в его дом в Сен-Манде. За зеркалом было спрятано письмо, написанное в 1657 году, то есть за четыре года до ареста, и адресованное друзьям и родным. В нем суперинтендант выразил свою озабоченность растущим недоверием Мазарини и интригами недругов и оставил указания на тот случай, если Мазарини упечет его за решетку: это был не то чтобы план восстания, но подстрекательство к волнениям политического толка, способным обеспокоить кардинала и подтолкнуть его к переговорам. Было известно, что Мазарини, дабы выпутаться из затруднительного положения, имел обыкновение пересматривать уже принятые решения.

И хотя в письме не было ни малейшего упоминания о восстании против короны, оно было представлено обвинителем как проект государственного переворота в роде Фронды, память о которой была еще жива в народе. Дело подали так, будто бы восставшим приготовлено прибежище на укрепленном острове Бель-Иль, принадлежавшем Фуке. На этот бретонский остров были посланы эмиссары, которые, посетив его, представили ведущиеся там фортификационные работы и имеющиеся склады – пороховые и боеприпасов – как доказательства заговора.

– А для чего Фуке укреплял этот остров?

– Он был гением морского дела и морской стратегии, рассчитывал превратить Бель-Иль в форпост против Англии. И даже подумывал выстроить там город, полагая, что прекрасное местоположение порта сделает его соперником Амстердама и завоюет северные рынки, чем будет оказана еще одна услуга как королю, так и Франции.

Таким образом, хотя задержан Фуке был за лихоимство, осудили его за подстрекательство к восстанию. И это еще не все. В Сен-Манде был также найден деревянный сундучок на висячем замке, где хранилась секретная переписка суперинтенданта. Королевские комиссары почерпнули в ней имена преданных друзей обвиняемого. Тут уж у многих затряслись от страха поджилки. Письма, частично переданные королю, в конечном счете все равно оказались в руках Кольбера. Осознавая заложенную в них опасность, он сохранил большую их часть, остальное, отобранное им самим, было предано огню, дабы не компрометировать многие славные имена.

– Как по-вашему, те письма Кирхера, которые вы обнаружили в кабинете Кольбера, были из того самого ларца?

– Не исключено.

– А чем все это кончилось?

– Фуке потребовал отвода для некоторых судей, например, Пюссо, дяди Кольбера, причислявшего Змею «к своей партии». Пюссо так грубо нападал на Фуке, что мешал ему отвечать и науськивал на него судей.

Канцлер Сегье, во времена Фронды принявший сторону восставших против короны, также входил в Палату. Фуке сделал следующее замечание: может ли Сегье быть государственным обвинителем? На следующее утро блестящий выпад Фуке обошел весь Париж и вызвал рукоплескания, однако прошение об отводе Сегье удовлетворено не было.

Общественность принялась роптать: дня не проходило, чтобы против Фуке не было выдвинуто новое обвинение. Обвинители избрали канат такой толщины, что он вряд ли мог затянуться на шее простого человека.

Близилось окончание процесса. Король сам предложил кое-кому из судей отойти от участия в нем. Талону, выказавшему много усердия, не увенчавшегося успехом, пришлось уступить место Шамийяру. Он-то, изложив 14 ноября 1664 года в Палате свои заключения, потребовал для Фуке смертной казни через повешение и возмещение незаконно присвоенных казенных денег. Наступил черед докладчиков. Судья Оливье д'Ормессон, которого Кольбер пытался запугать, так ничего и не добившись, пять дней кряду произносил пламенную речь, меча гром и молнии против методов Беррье и его покровителей. Он потребовал приговорить Фуке к ссылке, что было для того наилучшим выходом из создавшегося положения.

Второй докладчик, Сент-Элен, был сговорчивее, речь его была далеко не так ярка, как речь д'Ормессона, он был за смертную казнь. Вслед за ним свои вердикты вынесли и остальные судьи.

Все это тянулось страшно долго и мучительно, а кое для кого закончилось весьма печально. Судью Массено доставили в зал заседаний, несмотря на серьезное недомогание, где он прошептал: «Лучше уж умереть прямо здесь» – и проголосовал за высылку. Судья Поншартрен сопротивлялся угрозам и посулам Кольбера, нанеся тем самым непоправимый вред как своей карьере, так и продвижению по службе сына. Судья Рокезант сам закончил свои дни в изгнании, не поддержав приговор к высшей мере наказания.

Всего девять из двадцати шести комиссаров были за смертную казнь. Жизнь Фуке была спасена.

Радость и чувство облегчения охватили Париж, стоило распространиться вести о вердикте, дарующем Фуке жизнь и свободу, разумеется, вне пределов Франции.

Но тут на сцену вышел Людовик XIV. Вне себя от ярости, он воспротивился изгнанию и отменил приговор Судебной палаты, сведя на нет три долгих года разбирательства. С небывалой для истории французского королевства решительностью Наихристианнейший из королей воспользовался своим так называемым «правом регалии», только вывернул его наизнанку: до сих пор короли пользовались им, чтобы смягчать наказания, миловать и одаривать, он же усугубил наказание Фуке, приговорив его к отбыванию пожизненного заключения в полнейшей изоляции в забытом Богом месте.

– Париж был потрясен и убит. Никто так никогда и не понял причину этого. Сдавалось, король питал к Фуке непобедимую, глубоко личную ненависть. Ему было мало свалить, унизить Фуке, лишить его всего и держать в заключении на чужедальних рубежах своего государства. Он разорил замок Во и дом Фуке в Сен-Манде, переведя в свой собственный дворец его мебель, коллекции, шпалеры, золото и обивку, пополнив королевскую библиотеку тринадцатью тысячами ценнейших томов, любовно собираемых суперинтендантом на протяжении многих лет. Все это не менее чем на сорок тысяч фунтов.

Вдруг объявившиеся кредиторы Фуке поспели лишь к шапочному разбору. Один из них, торговец металлом по имении Жолли, проник в Во и другие бывшие резиденции Фуке и собственноручно отодрал всю отделку из меди, а кроме того, вывез гидравлические свинцовые трубы, по тем временам бывшее новинкой, благодаря которым парк и сады Во представляли такую ценность. Сотни других рук последовали примеру Жолли и взялись сдирать облицовку, настенные светильники и прочее детали внутреннего убранства, могущие иметь хоть какую-то ценность. В конце концов прославленные резиденции Фуке стали походить на пустые раковины: доказательство существования всех тех чудес, что некогда в них содержались, осталось лишь в описях его преследователей. А владения Фуке на Антильских островах были проданы его заморскими служащими, поделившими между собой вырученные деньги.