Клайв Касслер - Гонка

— Неплохо для начала.

— Но это его не остановило.

— Куда он направился?

— Не знаю, — признался Белл. Голова у него болела, а судя по ощущениям в челюстях, он жевал колючий кустарник.

— Думаете, он предпримет еще одну попытку?

— Он заверил меня, что не остановится, пока не убьет ее.

— Вы с ним разговаривали.

Судя по тону, если бы по телефонным проводам передавалось изображение, Белл увидел бы поднятые брови босса.

— Коротко.

— Каково состояние его рассудка?

Плывя к берегу, Белл ни о чем другом не думал.

— Фрост не безумец, — сказал он. — Вообще говоря, он по-своему наслаждается происходящим. Я предупредил Уайтвея в Сан-Франциско, что Фрост знает — у него на руках последняя сдача карт. И он не положит свои карты, пока не увидит казино в огне.

Джозеф Ван Дорн сказал:

— Тем не менее, исходя из того, на что он идет ради мести жене, большинство признало бы его ненормальным.

— Позвольте задать вопрос, Джо. Почему, по-вашему. Фрост не убил Джозефину, когда они еще были вместе?

— Что вы хотите сказать?

— Почему Фрост убил не ее, а Марко?

— Чтобы положить конец связи, надеясь, что она вернется к нему.

— Да. Но есть одно «но». Убив Марко — если предположить, что Марко мертв…

— Он мертв, — перебил Ван Дорн. — Мы об этом уже говорили.

— Убив или попытавшись убить Марко, — спокойно ответил Белл, — почему Фрост так упорно старается убить Джозефину?

— Он либо безумец, либо старомодный ревнивец. Он известен своей вспыльчивостью.

— Почему он не убил сначала Джозефину?

— Вы просите меня объяснить логику умалишенного убийцы?

— Знаете, что он сказал мне?

— Когда он сбежал, меня там не было, — со значением ответил Ван Дорн.

Белл был слишком занят своими мыслями, чтобы обратить на это внимание.

— Гарри Фрост сказал мне: «Ты не знаешь, что они задумали!»

— Что задумали? Марко и Джозефина задумали сбежать, вот что. Или вот в чем их подозревал Фрост.

— Нет. Он говорил не так, словно подозревает только любовную связь. Он говорил, что они вступили в заговор. Он словно обнаружил, что речь о предательстве, большем, чем измена.

— Но о чем именно?

— Не знаю. Но начинаю подозревать, что мы сражаемся с чем-то гораздо более сложным, чем мы предполагали.

— Мы взяли на себя задачу уберечь Джозефину от смерти, — решительно возразил Ван Дорн. — До сих пор она была слишком сложна даже для двух детективных агентств. Если то, о чем вы говорите, правда, нам следует пригласить и третье агентство.

— Пришлите мне автоматический «Ремингтон».

Ван Дорн отправил на пароме к Уихокену ученика детектива с ружьем и сухой одеждой, взятой из номера Белла в «Йельском клубе». Час спустя в открытом автомобиле прибыл и Энди Мозер с инструментами, новыми кронштейнами и сверкающим новым девятифутовым пропеллером.

— Хорошо, что вы богаты, мистер Белл. Этот малыш стоит сотню баксов.

— За работу! Мне нужно, чтобы машина к рассвету могла летать. Сломанный кронштейн я уже снял.

Энди Мозер присвистнул.

— Никогда не видел, чтобы лопался трос Рёблинга.

— Ему помог Гарри Фрост.

— Поразительно, как крыло не отвалилось целиком.

Белл сказал:

— Машина прочная. Нагрузку приняли на себя другие кронштейны, вот здесь и здесь.

— Я всегда говорил, что ди Веккио строил их надолго.

Они сменили пропеллер и кронштейн и залатали дыры от пуль Фроста в крыльях. Потом Белл отпилил двенадцать дюймов от деревянного ложа автоматического ружья «Ремингтон», и Энди установил временное поворотное основание, пообещав позже, когда вернется в свою мастерскую в вагоне-ангаре, сделать постоянную турель — «со стопором, чтобы вы не прострелили собственный пропеллер». Теперь, когда начав стрелять по нему в следующий раз, Фрост обнаружит, что у «Орла» выросли зубы.

В четырех милях ниже по реке, у подножия статуи Свободы, Джозефина пыталась починить свою летающую машину. Прожекторы паровой яхты Престона Уайтвея слепили ей глаза, она задыхалась от угольного дыма, а пока она и ее механики-детективы ван дорны, которые наконец приплыли на лодке, занимались починкой крыла, ее одолевали глупыми вопросами репортеры. Но ущерб оказался слишком велик для скромных умений команды Джозефины и немногих имевшихся инструментов, и молодая летчица уже начала терять надежду, когда помощь пришла — от человека, от которого она меньше всего ее ожидала.

Дмитрий Платов соскочил с катера гаванской охраны, приплывшего от острова Манхэттен, пожал руки полицейским, которые его подвезли, и поздоровался с Джозефиной взмахом своей верной логарифмической линейки. Все говорили, что красавец русский — лучший механик гонки, но раньше он никогда не подходил к ее машине и не предлагал свои услуги. И она считала, что хорошо знает почему.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

Он прикоснулся к соломенной шляпе.

— Платов пришел помогай.

— Не боитесь, что Стив Стивенс прибьет вас за это?

— Стив Стивенс обедает в Йонкерс, празднуй победу, — ответил Платов, сверкая белыми зубами из-под усов. — Платов сам себе хозяин.

— Мне нужен спаситель, мистер Платов. Ущерб гораздо больше, чем я подозревала.

— Не бойтесь, мы все чинить, — сказал Платов.

— Не знаю. Видите, эта втулка — эй, посветите сюда!

Ван дорны торопливо повиновались и поднесли поближе фонари, которые подключили к динамо статуи Свободы.

— Видите? Втулка, которая держит вот этот штырь alettone, недостаточно прочна и ненадежно сидит в раме. А со вторым крылом еще хуже. Просто повезло, что и вторая не отвалилась.

Платов ощупал втулку, как ветеринар, осматривающий теленка. Он повернулся к ближайшему механику.

— Пожалуйста, нести с лодки вторая сумка с инструментами.

Ван дорн торопливо пошел к причалу.

Платов обратился к другим детективам.

— Пожалуйста, добавить света.

Джозефина сказала:

— Глазам своим не верю. Это любительская конструкция. Создатель этой машины не понимал, какие нагрузки придутся на эту часть.

Дмитрий Павлов посмотрел Джозефине в глаза и подошел к ней совсем близко.

Она растерялась. До этой минуты она никогда не оказывалась ближе двадцати ярдов к нему и не замечала ни того, как густо черные как смоль курчавые волосы закрывают его лоб, щеки, подбородок и губы, ни того, как ярко горят в этих зарослях его глаза. Она почувствовала, что ее притягивают эти глаза. В них было что-то странно знакомое.

— Плохой дизайн? — спросил он на хорошем, не ломаном английском. — Я считаю это личным оскорблением.

Джозефина удивленно смотрела на него.

Рукой в грязной перчатке она зажала рот, испачкав щеку. Голос Марко Сел ера (так он говорил, только оставаясь с ней наедине), едва заметный итальянский акцент; он говорит по-английски так, как научился еще подростком, работая в Бирмингеме помощником машиниста.