Антон Чиж - Холодные сердца

Ванзаров подозвал доктора, который безмятежно курил на подножке коляски.

– Они задохнулись во сне? Все сразу и втроем?

Асмус нагнулся над обгоревшим телом.

– Трудно сказать… Тут уж следов точно не осталось.

Подобрав палку, Ванзаров тронул то, что было головой Стаси.

– Что там ближе к шее? Видите…

– Наметанный у вас глаз, – согласился Асмус. – Я бы не заметил…

– Опять удар по затылку.

– Ну, что вы от меня хотите…

– Обещали помогать.

– Приказывайте, все, что от меня зависит, сделаю, – сказал доктор.

Ванзаров попросил изучить вмятину, а заодно проверить внутренности жертв. Может, какой-нибудь яд найдется. Асмус поклялся сделать все, что сможет, только позже. Он извинился, пояснив, что должен привести себя в порядок перед утренними визитами. Поспать все равно не удалось. И уехал вместе с предводителем, так и просидевшим в своей коляске. Фёкла Антоновича снедала глухая печаль.

Закончив с телами, пристав подошел и хмуро уставился на собственные сапоги.

– Вы были правы, Ванзаров. Опять вы были правы. Не пойму, какой космической силой вам это удается… Нечеловеческая островзорность… Раскройтесь: как?

– Все потому, что по утрам я делаю зарядку, – ответил Ванзаров. – Пойду-ка на пляж. Что еще делать в такой час, в самом деле, как не развлечься моционом? А вы, Сергей Николаевич, себя пожалейте. Вздремните часок-другой. Нам с вами еще много хлопот предстоит.

– Неужели?

Многие жители нашего городка, а вслед за ними и дачники, ощутили тайный зов, сродни тому, что понуждает волков выть на луну. Захотелось бросить все дела и развалиться под кустом, чтобы над головой в листьях играли блики солнца, слушать, как пульсирует кровь лета, и предаваться священному безделью. Было от чего прийти в беззаботное настроение. День выдался редкостный. Можно сказать: исключительный. Такой бывает в наших широтах как награда за сумерки зимы. Многих неодолимо потянуло на пляж. Там царило особое блаженство.

Ветер разленился окончательно. По водам сверкали алмазы. Солнечные зайчики прыгали с волны на волну. Вода как парное молоко: + 18! Безоблачное небо блестело вымытой синевой. Не оторвать глаз. Остается только пристроиться в шезлонге и заниматься самым важным делом: ничего не делать. Что господа отдыхающие и проделывали с большим мастерством.

Народу собралось изрядно. Свободных мест для комфортного отдыха практически не осталось. Надо сказать, что было их не так уж много. Наш городской пляж только носит такое гордое название, на самом деле это песчаная полоска, которую прижимает к заливу растительность. Все его благоустройство состоит из дюжины палаток, в которых можно прятаться от солнца. С трех сторон они обтянуты белым полотном, а вид на море открыт. В них устраиваются целым семейством, с выводком детей. Но вот занять палатку – дело нелегкое: желающих много, а палаток мало. Еще большей популярностью пользуются полотняные шезлонги.

Всего их имеется десятка четыре. С каждым сезоном они ветшают, ломаются и пропадают невесть куда. Вот опять недосчитались пяти. Да еще один находится под надзором полиции. А приобрести шезлонги в достаточном количестве – у Фёкла Антоновича руки не доходят. Теперь и вовсе смысла нет тратиться: скоро и так проведут полное обустройство. Осталось потерпеть всего-то годика два.

Без шезлонга на пляже совсем не то удовольствие. Зонтик еще воткнуть можно, но вот приятное растяжение тела ничем не заменить. На песке много не насидишь. Песчинки то и дело попадают в обувь и одежду. Стулья тащить с собой хлопотно, да и неохота, поэтому шезлонги становятся объектами нешуточной борьбы. Некоторых отцов семейства с раннего утра отправляют занимать их своим телом. Счастливчики, попавшие в шезлонг, несколько свысока смотрят на тех, кто мается кое-как на пледах и шерстяных одеялах. Ну, а в такой день все шезлонги были заняты до одного.

Но главным развлечением были кабинки для купания. Войти в воду у всех на виду – неприлично. Наше общество еще не созрело до подобных свобод. Чтобы окунуться, следовало прибегнуть к помощи особого сооружения. На тележку с высокими колесами, запряженную спокойной старой лошадкой, ставили фанерный домик с дверцей. Места в нем хватало на двоих, не больше. В домике можно было, не стесняясь чужих глаз, снять пляжную одежду, оставшись в купальном трико. Под ногами имелось широкое отверстие, выходившее прямо в воду. В нем и полагалось плескаться в свое удовольствие. Благо глубина в нашем заливе по грудь, не глубже. А температура такая, что долго не накупаешься. Одна хитрость: отъехать надо подальше, чтобы вода доставала хотя бы до груди. Мужчинам было проще: они правили лошадкой сами. А вот барышням требовалась помощь. На глубину их отвозили, оставляли в скромном одиночестве, а после забирали обратно, когда они, накупавшись, промерзнув и переодевшись, сигналили мокрым полотенцем, как корабль, идущий ко дну.

Катать в кабинках полагалось бесплатно. Но как-то раз, давно уже, за прокат взялся артельщик Чуркин. Как взялся, так и держался который сезон. Брал он рубль за вылазку в море, зато держал кабинки в исправности, делал мелкий ремонт и кормил лошадок всю зиму. Сынок его, Васька, всегда в промокшей рубахе, помогал барышням, когда иных кучеров не имелось. Полный сервис: хочешь – с мальчиком, а хочешь – без. Отдыхающие в целом были довольны. Фёкл Антонович закрывал глаза на мелкий промысел. Чего воду мутить, когда все благоустроено? Купальный-то сезон – три месяца. Было бы о чем говорить. Все-таки не Франция какая-нибудь, все свои.

Поговаривали, что такая доброта была неспроста. Брат Чуркина случайно служил в доме предводителя дворецким. Фёкл Антонович отметал любые подозрения, когда очередной надоедливый дачник указывал на грабеж и безумную цену, – за рубль извозчика можно нанять до столицы. Предводитель заявлял, что дело это полезное для города, а потому правильное. Все прочее – сплетни и чистый вымысел. На том прения прекращались.

Прекрасный день для дачников был и прекрасным днем для Чуркина. Отдыхающие, разморенные теплом и негой, то и дело отправлялись освежиться. Сынишка его промок окончательно, бегая с глубины на берег, но папаша был доволен. Лошадки не простаивали, к десяти утра три мочили копыта в заливе, и только две просыхали на солнышке. Чуркин рассчитывал, что их вскоре заберут. Вон как припекает. У него даже лоб вспотел, на котором торчал родимый прыщик. Артельщик поглядывал на господ в шезлонгах и господ прямо на одеялах, развлекаясь догадками, кто следующий захочет искупаться. Он делал ставки сам с собой, пытаясь угадать клиентов. Пока никто не соблазнился.