Джойн Бойн - Криппен

— Говорят, у тебя прекрасные перспективы — у нас давно не было таких работников, — сказали ему. — Крепкие руки, выносливость и проворство.

Это прозвучало так, словно его принимали в профессиональную бейсбольную команду.

— Мне нравится моя работа, — скромно ответил Хоули.

— Правда нравится? Ты работаешь по три ночи в неделю. А как бы ты отнесся к полной занятости? Пять дневных смен, чтобы ночи оставались свободными для общения с барышнями, а? Что ты на это скажешь?

Хоули покачал головой.

— Это исключено, — объяснил он. — Я учусь на врача.

— Здесь больше перспектив, сынок, — сказали ему. — Я говорю о двадцатипроцентной надбавке к зарплате. Лучшего предложения тебе не получить. Что, если ты когда-нибудь решишь остепениться и завести жену? Тогда тебе понадобятся деньги. Уж поверь мне, сынок. В наши дни женщинам нужно, чтоб мужчина о них заботился.

Хоули рассмеялся — юноше польстило, что его кандидатуру сочли подходящей для этого места, но он все же отказался, предпочитая работать внеурочно и по-прежнему лелея свои честолюбивые мечты.

Джезебел сетовала, когда он возвращался по утрам домой весь в пятнах крови.

— Посмотри на себя, — говорила она, в отвращении качая головой. — Что подумают соседи? Решат, что ты — безжалостный убийца: выходишь вечером чистенький и опрятный, а приходишь домой на рассвете весь покрытый кровью и пропитанный запахом смерти. Что это за профессия? Разве это Божий труд?

— Это вовсе не профессия, — холодно заявлял сын, — а способ ее обрести.

Разумеется, в первый же год работы на бойне Маккинли-Росс он получил диплом из Филадельфии, а затем и другой — свидетельство глазного и ушного специалиста из Офтальмологической клиники Нью-Йорка. И все это — благодаря трем рабочим ночам на мичиганских бойнях, где Хоули стал лучшим мясником. Он мечтал о том времени, когда люди будут с ним знакомиться, а он наконец сможет учтиво поклониться, протянуть, подавшись вперед, руку и произнести фразу, о которой так долго грезил.

— Меня зовут доктор Криппен, — гордо скажет он.

Хотя от мичиганского городка Энн-Арбор до Детройта не больше часа езды, решение доктора Хоули Харви Криппена переехать туда весной 1884 года было воспринято матерью как умышленная попытка уйти из-под ее влияния. В этом она оказалась права.

На основании двух дипломов — филадельфийского и нью-йоркского — Хоули предложили место ассистента врача в шумной поликлинике в центре Детройта. Его работа, которую обычно выполняла медицинская сестра, занимала много времени, а платили за нее мало, но юноша впервые получил доступ не к тушам убитых животных, а к живым людям: уже одно это показалось ему ценным. Поликлиникой владели четыре доктора от тридцати трех до шестидесяти семи лет, и поскольку младший — доктор Энтони Лейк — был сыном старшего — доктора Стивена Лейка, во избежание путаницы они разрешали своим коллегам называть себя, соответственно, доктор Энтони и доктор Стивен. Хоули работал у доктора Стивена и прекрасно с ним ладил: пожилой мужчина смог различить у своего нового служащего задатки хорошего врача. Он редко сталкивался с подобным энтузиазмом, которого не проявлял даже его собственный сын: тому поневоле пришлось освоить ремесло, когда отец ему купил место в университете.

— Почему вы не поступили в медицинское училище, Хоули? — спросил его доктор Стивен однажды вечером, когда поликлиника уже закрылась на ночь и они сидели на кухне за легким ужином. — Вы знаете о жизнедеятельности организма не меньше, чем средний студент-выпускник. Я видел дипломированных, но при этом менее компетентных врачей. К тому же у вас превосходные руки. Вы блестяще накладываете швы.

— Я не мог себе этого позволить, — объяснил Хоули. — Плата за учебу оказалась слишком высокой. Я служил приказчиком в бакалейной лавке отца, так что не было никакой возможности учиться. Мне удалось закончить курсы и получить диплом только потому, что я работал три ночи в неделю на бойне.

Доктор Стивен скривился, хотя от природы вовсе не был брезглив.

— Какая жестокая ирония судьбы, — сказал он. — Господь дал вам талант, но великий бог торговли не позволил его применить.

Хоули улыбнулся — упоминание господа вызвало в памяти образ матери. Он оставил обоих в Энн-Арборе и с тех пор редко о ком-либо из них вспоминал.

— Кстати, пока вы здесь, я имею в виду — с пациентами, к вам всегда будут обращаться «доктор Криппен». Конечно, вы никакой не доктор, но большинство студентов-медиков пользуются этим званием, чтобы пациентам было спокойнее. Так проще.

— По-моему, звучит убедительнее, — ответил Хоули.

Он жил в маленькой комнате на верхнем этаже через пару домов от поликлиники. Жилище принадлежало доктору Энтони Лейку, который предложил новому служащему комнату вскоре после его переезда в Детройт и удерживал третью часть его еженедельного жалованья в счет арендной платы. Хотя сам дом был большим и хорошо обставленным, комнатушка Хоули оказалась крохотной и тесной: в ней помещались лишь кровать, сломанный гардероб, письменный стол и рукомойник. У юноши сложилось впечатление, что в прошлом комната служила кладовой — он нередко просыпался в пять утра, задыхаясь от влажности и пыли. Помещение проветривалось только благодаря слуховому окошку — очень грязному снаружи, и поскольку почистить его было нельзя, не взбираясь на крышу, с улицы в комнату просачивалось мало света.

— Если хотите его вымыть, — сказал ему хозяин, — можете забраться наверх. Правда, при этом вы рискуете упасть и свернуть себе шею — тогда вас ни одному врачу на свете не удастся спасти.

Доктор Энтони был на десять лет старше, но у Хоули не сложились с ним такие же дружеские отношения, как с его отцом, и юноша радовался, что не работал ассистентом у сына. Все хорошо знали, что студентки-медички задерживались у доктора Энтони не дольше одного-двух месяцев, и ни для кого не было также секретом, что он всегда нанимал только самых симпатичных. Доктор был женат, имел ребенка и жил в этом доме в будни, а на выходные уезжал из города к миссис Лейк — в более роскошное жилище на окраине. Во время своего пребывания на Итон-лейн Хоули видел ее лишь однажды, и юношу тотчас покорила ее красота: когда миссис Лейк к нему обратилась, он страшно покраснел и нервно пробормотал что-то в ответ. Женщины по-прежнему оставались для него тайной за семью печатями.

Приходя утром в поликлинику, Хоули первым делом встречал Шарлотту Белл — молодую регистраторшу, которая начала здесь работать всего через три дня после его поступления. Приехав из Калифорнии, она жила в Мичигане больше года и покинула предыдущее место регистратора в офтальмологической клинике лишь после того, как там умер доктор. Именно это обстоятельство и побудило ее завязать дружбу с нервным молодым человеком.