Дункан Кайл - Черный Камелот

Вечером того же дня, когда Конуэя перевезли в психлечебницу, смотровое окошечко в двери его камеры на секунду открылось и тут же закрылось вновь. Репортер не придал этому событию ни малейшего значения – он уже привык к тому, что за ним все время приглядывают. Но вскоре дверь распахнулась, зажегся свет, и Конуэй, уже улегшийся было спать, сел на кровати и захлопал глазами. Посетителей было двое, одного репортер видел уже раньше – тот вручал ему постельное белье и полотенце, – второго видел впервые. Именно этот, второй, кивком головы отпустил охранника, сел рядом с Конуэем и предложил ему сигарету.

– Кто вы такой? – спросил незнакомец.

Конуэй ответил. Лицо этого человека казалось ему смутно знакомым.

– Ах да, вспомнил. Вы тот ирландец, который оказался замешан в этой истории. Слишком пожадничали, верно?

– Я был идиотом, – ответил Конуэй. Он внимательно разглядывал собеседника. – Мы с вами встречались?

– Не думаю. У вас есть все, что нужно?

– Гораздо больше, чем мне нужно, большое спасибо, – саркастически ответил Конуэй.

– Допросы закончились?

– Откуда мне знать! Кто вы вообще такой?

Посетитель улыбнулся.

– Увы, вам здесь вопросы задавать не положено. Считайте, что я представитель благотворительности. Сам я считаю себя этаким крохобором – подбираю крохи информации, которую не собрали другие. Знаете, не все удается выяснить в ходе допроса. Если вспомните что-нибудь интересное, сразу требуйте, чтобы вызвали меня. Договорились?

Конуэй поморщился.

– Уверяю вас, я сообщил все, что знал.

– Не сомневаюсь в этом. Но человек иногда вспоминает какие-нибудь детали. – Мужчина поднялся. – Это вам.

Он положил пачку сигарет на тумбочку.

– Если что-нибудь вспомните, вызовите меня. Меня зовут... Для вас я буду просто Маугли. Тот самый, из Киплинга.

Человек ушел, и свет снова погас. Конуэй лежал на кровати, смотрел в потолок и все пытался вспомнить, где он встречал прежде этого Маугли. А в том, что он видит этого человека не впервые, ирландец не сомневался.

Американцы нажимали все сильнее. Паттерсон позвонил по телефону и в весьма любезной, даже дружеской манере сообщил:

– Знаете, дружище, мы все-таки решили обратиться к вам по официальной линии. Сегодня в конце дня к вам поступит соответствующая бумага. Хотим сами поработать с этим вашим Рашем.

– Боюсь, вам придется столкнуться с кое-какими трудностями, – сказал Уиллс. – Понимаете, у нашего клиента проблемы со здоровьем. Да и вообще, ни к чему с ним беседовать – мы высосали из него все до последней капли.

– Всегда остается одна-другая капелька крови.

– Вы настоящий вампир, – деланно фыркнул Уиллс.

Закончив разговор, он немного подумал, потом снова снял трубку и попросил оператора соединить его с мистером Джеймсом Тендрингом из военного министерства.

– Мне нужно с вами встретиться, – сказал комиссар.

– Это срочно?

– Весьма.

– Через двадцать минут.

По пути в министерство Уиллс думал, как выкручиваться из ситуации. Американцам придется ответить отказом, но сделать это нужно крайне деликатно. На уровне Паттерсона достичь необходимого сочетания деликатности и окончательности вряд ли удастся. Что ж, для того и существуют дипломаты из министерства.

Джеймс Тендринг сидел у себя в кабинете и жевал бутерброд с сыром. Вид у него был усталый, невыспавшийся.

– Это не сыр, а мыло какое-то, – пожаловался он. – Но пообедать времени совсем нет. Старик не дает нам покоя с четырех часов утра. В двенадцать тридцать начнется совещание, которое наверняка затянется до рассвета.

Уиллс изложил суть проблемы и стал ждать, пока Тендринг придумает, как ее разрешить. Очень приятно хоть в кои-то веки возложить решение трудной задачи на другого.

Тендринг угрюмо жевал бутерброд.

– Чем глубже мы копаем, тем меньше мне нравится вся эта история. Вы знаете, что премьер-министру показывали список?

– Знаю.

– Премьер-министр приказал, чтобы список уничтожили.

– Правильно.

– Он сказал, что глупо было бы омрачать сияние победы грязным пятном подозрительности. – Тендринг усмехнулся. – Иными словами, сор из избы выметать не ведено. – Он откусил еще кусочек. – И это решение пересмотру не подлежит.

– Стало быть...

– Стало быть, придется вам взять ластик и все чистенько подтереть.

– А кто объяснит нашим американским друзьям, что поговорить с клиентом не удастся?

– Не беспокойтесь, кому-нибудь поручим. Найдется широкая спина, которая примет на себя и этот удар.

– Меня не оставляет предчувствие, что история еще не закончена, – сказал Уиллс.

– Что ж, история никогда не заканчивается. Не могу сказать, чтобы мне нравилось такое решение, но... Хорошо ли Раш говорит по-английски?

– Так себе.

– Как вы думаете, мог он запомнить имена из списка?

– Некоторые – да. Но, думаю, немногие. Для него эти имена ничего не значат. Вот Конуэй – другое дело, он журналист и многих людей из списка знает.

– Да, рискованно. Подставляться нельзя. Пока эти двое живы, американцы нам покоя не дадут. Хорошо, хоть договоренность с Рашем позволяет вам не делать грязную работу самим. Спасибо и на этом. Жаль беднягу Конуэя. Если бы американцы о нем не разнюхали...

– Это моя вина.

Тендринг взглянул на комиссара спокойными, усталыми глазами.

– Да. Каждому из нас приходится нести свой крест.

Возвращаться к себе в кабинет Уиллс не стал, подозревая, что его уже ожидает там официальный запрос от Паттерсона. Вместо этого Уиллс с Керзон-стрит прямиком отправился на вокзал Ватерлоо и сел на поезд, идущий в Уокинг. Предварительно он зашел в телефон-автомат и связался с дежурным – попросил, чтобы его встретили.

Первоначально Уиллс вовсе не собирался держать слово, данное Рашу. К тому же обещание давал не лично он, а Колвин. Колвин ниже по званию, поэтому решение начальства для него – закон. Уиллс считал, что такие, как Раш, должны непременно предстать перед судом, нельзя давать им возможность уйти от ответа. Вот с Конуэем другое дело – здесь комиссар был виноват сам.

Через несколько минут после прибытия в секретную тюрьму Уиллс уже сидел за столом в камере, разделенной надвое проволочной сеткой. Вот-вот должны были привести Раша.

Раша удивил неожиданный вызов на допрос. Он считал, что допросы уже закончились. Во время последних двух бесед следователь не задал ни одного нового вопроса – лишь повторял прежние. Было ясно, что любопытство англичан иссякло. Сам Раш исходом следствия был доволен. Он ответил на все заданные вопросы, а если англичане не докопались до чего-то важного – сами виноваты. На случай, если они решат выполнить условие сделки и предоставят ему возможность совершить самоубийство, линия поведения была тщательно отработана. Но вообще-то Раш сомневался, что англичане сдержат слово. Общеизвестно, что британцы предпочитают решать все юридическим путем, а по лицу Колвина Рашу было ясно, что англичанин не понимает, зачем немец хочет застрелиться.