Рита Мональди - Secretum

– Резкое изменение поведения короля стало очевидным с первого же дня свадьбы, – заявил аббат. – Людовик отослал всю испанскую свиту королевы Марии Терезии назад в Мадрид.

С тех пор королева, живущая воспоминаниями о своей родине, не оказала ни малейшего сопротивления, но в качестве компенсации попросила у супруга об одной милости: разрешения всегда оставаться при нем. Всегда. И король выполнил эту просьбу. Он приказал обергофмейстеру королевских покоев никогда больше не разделять их. Он не нарушал своего обещания до самой смерти: в Лувре, в Фонтенбло, в Сен-Жермене и, наконец, в Версале король всегда спал рядом с супругой. Среди ночи он покидал ложе любовницы, чтобы вернуться в комнату своей верной жены и оставаться там до наступления дня. И все это он неукоснительно выполнял без объяснения и какого-либо волнения. Даже когда в покои Марии Терезии врывались запыхавшиеся взволнованные повитухи, держа в руках маленький сверток, дабы показать королю очередного бастарда, которого возлюбленная короля только что родила в соседних покоях. Так что именно эту уступку, которую бедная королева посчитала милостью (быть всегда рядом с королем), Людовик превратил в злой, безжалостный акт возмездия.

– Что-что? Возлюбленные короля разрешались от бремени прямо в комнатах, соседних с королевскими покоями?

– А сейчас самое интересное, – ответил Мелани с печальной иронией. – Любимым «охотничьим угодьем» его величества были как раз придворные дамы из свиты королевы. И наоборот, если Людовик пресыщался какой-нибудь любовницей и бросал ее, то в качестве возмещения обычно даровал ей место в свите королевы. И не зря Мария Терезия так часто вздыхала, заявляя, что ее рок – быть обслуживаемой любовницами своего супруга.

Тут аббат с любопытством покосился на огромное суповое блюдо серовато-желтого цвета, которое было украшено плодами граната из блестящего зеленого и темно-красного фарфора.

– В течение двадцати лет у короля появлялось по одному ребенку – это я говорю лишь об официально признанных детях и только шестеро из них – дети от королевы. Семерых родил мадам де Монтеспан. Остальные от других любовниц, – заявил Атто, подняв брови.

– Кольбер, премьер-министр, всю свою жизнь был преданным слугой короля. Он служил ему как сводник, снабжал его фавориток повивальными бабками, всем необходимым для новорожденных, а также сговорчивыми хирургами, которые помогали любовницам короля разрешиться от бремени. Кольбер даже находил среди своих старых слуг приемных родителей, которые могли воспитать тайных бастардов – детей случайных любовниц, – добавил аббат, переходя тем временем к осмотру обивки маленьких кресел.

Но король не ограничился тем, что устроил королеве мучительную жизнь рядом с его любовницами и их детьми. Отправляясь в путь, он усаживал всех в одну карету и заставлял даже есть вместе. Хуже всего, что, официально признавая нового бастарда, он делал его бурбонским принцем. Он устраивал для них королевские свадьбы и создал тем самым невообразимую путаницу среди Бурбонов, родившихся в законном браке. Да, он зашел так далеко, что выдал замуж одну из своих незаконнорожденных дочек за «внука Франции»: заставил сына своего брата Филиппа взять в жены младшую дочь от своей связи с мадам де Монтеспан. Двор возроптал. Родители юноши устраивали королю отчаянные сцены с криками и плачем. Он торжествовал.

– И куда это приведет? – сердито засопел Атто.

– Значит, вы считаете, что существует опасность для будущего короны?

Атто ответил не сразу: он снимал со стены большую картину, рама которой нам казалась слишком массивной и могла иметь что-то внутри.

– Мое опасение заключается в том, что однажды король может объявить наследником престола одного из своих бастардов. И тогда наступит конец. Ведь это будет означать, что не рожденный королевой, а любой, действительно любой желающий, может стать королем. Если так пойдет и дальше, то какой-нибудь простой человек может задаться вопросом: а почему не я?

– Давай посидим немного, – предложил Атто, с усталым вздохом тяжело опустившись в шезлонг. – Отдохнем минутку, а затем опять поищем.

Я тоже нашел себе кресло, в которое и опустился, не удержавшись от зевка.

– Имея столько любовниц, – заметил я, подхватывая прерванную нить воспоминаний Атто, – после отъезда Марии король, наверное, довольно скоро утешился.

Я надеялся спровоцировать его продолжить разговор в нужном мне русле: отношения короля и мадам коннетабль в наше время. Но Атто Мелани подскочил словно ужаленный:

– Что ты такое говоришь! Видимо, ты вообще не слушаешь, что я тебе рассказываю! Связь с первой фавориткой, Луизой де Лавальер, была нужна королю, чтобы отомстить королеве-матери, разлучившей его с Марией: она должна была поверить, что король быстро забыл Марию. Это был бесполезный реванш Людовика, вызванный запоздалой смелостью, триумф задним числом, яростное принесение жертвы на могилу своего сердца, – продекламировал он с особенным пафосом.

Какое удовлетворение получал король, так безжалостно заставляя супругу-королеву и королеву-мать обедать за одним столом со своими любовницами? Или тайно засылая их в покои матери, принуждая сидеть рядом с собой, братом и кузиной за игровым столом разыграть настоящий спектакль перед старой королевой, словно избалованный ребенок? Но как сильно Людовик XIV хотел подтвердить свою ужасную репутацию, заставив Луизу рожать с маской на лице в присутствии хирурга, которого привели к ней с завязанными глазами!

Бедная Луиза, женщина застенчивая и скромная, была послушным инструментом в руках короля, у которого не осталось сердца. Пока его мать была жива, она пыталась заставить Людовика признать Луизу. Это был поединок, который Людовик продолжал из мести, точно так же, как из ненависти он преследовал Фуке. Его жестокость на самом деле была предназначена тому кого рядом уже не было, – Мазарини.

Когда не с кем стало бороться, он оставил Луизу, она ему надоела, хотя и родила ему троих детей.

– Луизе были чужды светские развлечения, игры и сплетни, интриги и махинации тщеславных людей при дворе, – вздохнул Мелани, качаясь в своем шезлонге. – Она была совсем не глупа, охотно читала, но не была веселой, ей he удавались остроумные замечания или проницательные ответы. Она не была Марией, – закончил он с хитрой улыбкой.

Мы поднялись и продолжили поиски чаши Капитор. Начали с комнаты, в которой стоял стол для бильярда. На стенах висели различные гравюры, выглядевшие как картины; на одних были изображены античные барельефы, другие выполнены в стиле Ганнибала Караккиса и представляли собой портреты знаменитых мужчин. Мы снимали их со стен, чтобы проверить, нет ли за ними тайного вместилища, но были разочарованы. Запылившееся покрытие игрового стола за все эти годы полиняло, его изумрудно-зеленый цвет превратился в тусклый серо-зеленый. Единственный белый шар из слоновой кости лежал, забытый посреди стола, словно образ сердца де Лавальер – заложницы в пустыне равнодушия Людовика. Атто печально толкнул шар – тот отскочил рикошетом от противоположной стенки, и снова зазвучал рассказ: