Дж. Дэвис - Заговор Ван Гога

– Я не работаю под прикрытием. – Он поиграл чашкой на блюдце, затем улыбнулся. – Бонд. Джеймс Бонд.

Он нагнулся к девушке.

– С каких таких пор ЦРУ интересуется ворованным искусством? Это ты говоришь, будто я из «конторы». Ладно, пускай, если тебе так хочется. Тем более что ты сама разведчик, не так ли? По-английски говоришь как американка. Можно подумать, ты года два провела в аспирантуре при Колумбийском университете… Арабский у тебя, как у выходца из Газы, французский – как у эльзасца. Потом, конечно, иврит, идиш. И немецкий.

– Ну, идиш с немецким-то не очень. Хотя читать могу. Речь тоже понимаю.

– Участвовала в целом ряде опасных миссий. Весьма опасных. А, ну да! Чикагской полиции ты наплела, будто потеряла голову, заслышав отцовские крики, и потому-де бросилась вперед, забыв про опасность. А на деле-то ты даже вооруженному человеку дашь сто очков вперед.

– Он меня чуть не убил.

– Он, наверное, профессионал, да к тому же удачливый. Другим, как я понимаю, так не везло.

– И после этого ты заявляешь, что не из «конторы»? Откуда же тогда все эти сведения?

– А Йосси Лев меня проинструктировал.

Она взяла печенье.

– Йосси кто?

– Да-да, ты уже говорила. Ты его не знаешь. Зато он тебя знает и много чего мне прояснил. Не все подробности, конечно. Ребята из Ленгли, наверное, осведомлены куда больше моего, хотя я не в обиде. У меня, видишь ли, другая работа. Я из Казначейства, Эсфирь. Из Таможенного управления, если быть точнее.

– А, и поэтому-то тебя отправили в Узбекистан?

– Фальшивые сотни. ЦРУ не интересуют поддельные доллары или краденые предметы искусства.

– Нет? А мне кажется, их все подряд интересует, если внимательно присмотреться.

– Это тебе на работе рассказали, в твоей турфирме?

Тут появился официант, неся кофе-латте и какое-то подобие капучино, хотя Хенсон заказывал нечто иное. При виде плавающей шапки крема полицейский вздернул брови, но ничего не сказал, а просто снял пену ложечкой.

– Понимаешь, твое правительство все знает про меня и нашу спецгруппу при Таможенном управлении. Немцы, французы и англичане тоже в курсе. Прочие страны оказывают определенную поддержку в той или иной степени. В зависимости от того, чью кобылу волк задрал, если можно так выразиться…

– Да-да, я слушаю.

– «Краденое» не вполне точно описывает те предметы искусства, что мы ищем. Здесь правильнее бы сказать «награбленное». Ты сама отлично знаешь про ограбления евреев во время холокоста. Геринг хотел видеть все искусство Европы у себя в кабинете. Гиммлер планировал возвести музей исчезнувшей расы.

– Они почти добились своего.

– Все чужое искусство было для них военными трофеями. Они могли бы опустошить Лувр и перевезти его в Берлин. Просто чтобы показать свои возможности.

Эсфирь отпила глоток и обмакнула печенье в кофе.

– Когда Третий рейх начал разваливаться, мир перевернулся. Людишки принялись растаскивать все, что только можно. Вещи прятали в Южной Америке, в подвалах швейцарских банков, в Ливане… Красная Армия забрала себе то, что считала компенсацией за свои потери, и перевезла добычу в московские подвалы. И я говорю здесь не только о бывшей собственности евреев.

– Итак, это и есть твоя работа, – сказала Эсфирь. – Охота за искусством. А при чем тут таможня?

– Так ведь вещи по большей части перевозят контрабандой. Совершенно очевидно, что Ван Гог с чердака твоего отца тоже был ввезен тайком. Мы не лезем в вопросы юриспруденции, а просто выясняем, что именно случилось, находим источники происхождения подозрительных вещиц, а что делать дальше – это задача для прокуратуры. Очень часто генпрокурор видит единственный выход в том, чтобы направить в суд информационную справку amicus curiae, то есть от имени так называемого «друга суда», надеясь, что она поможет законным владельцам выиграть тяжбу и так далее.

Эсфирь развела руками.

– И что с того? Ведь я-то не служу в полиции. Твоя работа – твои проблемы. Я, к примеру, ничего не знаю про жизнь своего отца.

– О, здесь дело куда шире. Если на то пошло, твой отец почти не играет роли. Твой разведывательный опыт как раз отлично подходит для решения кое-каких задач нашей команды. В трудную минуту ты могла бы очень помочь. – Тут он замолчал, помешивая капучино. – Майор Лев, кстати, мог бы просто приказать тебе…

А интересно, с чего вдруг Йосси Лев так много про нее рассказал? Теперь еще неизвестно, удастся ли вновь найти надежную легенду… Ей вспомнилась одна из теорий майора, согласно которой секретные миссии в большой степени зависят от удачи. Рано или поздно выпадает не тот номер. Он уже намекал, что хотел бы вывести Эсфирь из числа оперативников-нелегалов. Правильно, вот и ответ найден. Все растрезвонил именно для того, чтобы она никогда больше не смогла вернуться к такой работе. Все ради нее. Ради спасения ее жизни. «Черт бы его побрал», – подумала она.

Хенсон встретился с ней взглядом.

– Мне бы не хотелось, чтобы он дал такой приказ. Наоборот, я хочу твоего добровольного согласия. Мне нужны люди, действующие не из-под палки, а по внутренней убежденности. Встреча с тобой – это кисмет. Судьба. Впрочем, называй как угодно. Мне было поручено собрать команду, а в один прекрасный день – бац! – детектив Томас натыкается на загадку Мейербера-Мейера.

– И он тут же – бац! – находит тебя.

– Ну, положим, нашла-то меня газета «Санди таймс». Или, точнее, это я ее нашел… В общем, у них в репортаже проходил сыщик, который усматривал связь между жертвой, Сэмюелем Мейером, и попыткой его депортировать в шестидесятые годы. Когда я переговорил с Томасом, всплыло твое имя. Вот так я тебя отыскал. И разумеется, все те сведения, что были мне доступны. А у меня, между прочим, допуск по высшей категории.

– С какой стати я должна это делать? – взвилась Эсфирь. – Я просто хочу обо всем забыть!

– Забыть?

Она уже чуть ли не в голос кричала:

– Забыть про отца! Забыть про Ван Гога! Про евреев, которых насмерть затоптал мой отец! Я хочу сделать то, чего всегда добивалась мать: сделать вид, будто он никогда не существовал! И точка!

Хенсон откинулся на стуле. Озираясь по сторонам, Эсфирь чувствовала на себе его взгляд. Наконец она открыто посмотрела ему в лицо.

– Чего уставился?

Он перегнулся через стол.

– Ты хочешь знать правду про Сэмюеля Мейера, вот что мне кажется.

– Ха!

– Ты хочешь знать, что на самом деле произошло между твоими родителями. Что именно заставило мать эмигрировать в Израиль.

– Ой, ты меня так хорошо понимаешь! Зачем тогда спрашивать?

– Мало того, – тихо добавил Хенсон, – мне кажется, что в противном случае неразгаданная тайна не даст тебе жизни до конца твоей… э-э… жизни.