Питер Робинсон - За гранью

— Не забивайте мне голову детским лепетом про полицейское государство. Вы-то сами кто? Студентка, протестующая против какой-то войны, ведущейся неизвестно где?

— Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне. Я не сделала ничего плохого.

— Вы так думаете? Вы хоть представляете, какое осиное гнездо вы помогли разворошить?

— Не понимаю, о чем вы. Я всего лишь хотела помочь Люси, но журналистка все переврала.

— А вы настолько наивны, что не могли этого предвидеть?

— Наивность и желание помочь — это, к вашему сведению, не одно и то же, но такому циничному человеку, как вы, это вряд ли понятно.

Бэнкс, видя, что Мэгги всю трясет то ли от злости, то ли от страха, подумал, что зря дал волю своему гневу. Он знал, что она еще не оправилась от душевных ран, причиненных мужем-садистом, потому, наверное, онемела от страха, когда он повысил на нее голос. Он присел к кухонному столу и попытался разрядить обстановку.

— Мэгги, — произнес он спокойным, мягким тоном, — простите меня, но вы создали нам кучу проблем.

— О каких проблемах вы говорите? — спросила, успокаиваясь, Мэгги.

— Симпатии общества — крайне ненадежная опора, и если вы делаете ставку на них, то вас ждет нечто похожее на танцы с дьяволом. Готовьтесь, что в свое время до вас доберутся и съедят со всеми потрохами, и такое может произойти с кем угодно.

— А как, по-вашему, люди могут узнать, что пришлось испытать Люси? Она сама не станет рассказывать об издевательствах над ней мужа, за это я могу ручаться.

— Никто не знает, что на самом деле происходило в доме Люси. А то, что делаете вы, значительно снижает ее шансы на справедливое судебное разбирательство, если…

— Судебное разбирательство? В чем ее обвиняют?

— Вы не дали мне договорить, я хотел сказать: «… если до этого дойдет».

— Простите, но я не могу с вами согласиться. — Мэгги включила электрический чайник и села к столу напротив Бэнкса. — Людям необходимо знать о домашнем насилии. Особенно потому, что помощи от полиции не дождешься.

— Я понимаю, что у вас стойкое предубеждение против нас, но…

— Предубеждение, вы сказали? Это точно. Ведь не без вашей «помощи» я оказалась в больнице.

— Но вы должны понять, что подобные дела мы вынуждены решать со связанными руками. Мы можем действовать лишь в соответствии с той информацией, которой располагаем, и тем, что позволяют нам законы этой страны.

— Это как раз и есть те причины, что побудили меня открыто рассказать о Люси. А кстати, вы пришли сюда не для того, чтобы помочь ей, я права?

— Я здесь для того, чтобы докопаться до истины.

— В ваших устах это звучит высокомерно и надменно. Всем известно, что полиция стремится только предъявить обвинение, установление истины, а также справедливость их не очень-то заботят.

— Обвинения, если с их помощью удается очистить улицы от хулиганов и преступников, помогают обществу. Но очень часто они не срабатывают. А справедливость… это мы предоставляем судам, но во всем остальном вы неправы. Я не могу говорить за других, но для меня главное — это установление истины. С начала апреля я день и ночь занимаюсь расследованием преступления, а расследуя любое дело, я стараюсь разобраться, что произошло, кто это сделал и почему. Я не всегда выясняю истину, но вас бы наверняка удивило, сколько сил я прикладываю к тому, чтобы до нее докопаться. Иногда это создает неприятности для меня самого. Я должен жить с тем, что узнал, это становится частью моего существования. Я словно катящийся под гору снежный ком, после которого склон остается чистым, а я, накручивая на себя слой за слоем, собираю всю грязь и камни, чтобы вы могли сидеть в своих домах в безопасности и тепле и обвинять меня в гестаповских методах.

— Я имела в виду совсем не это. И кстати, я не всегда пребывала в безопасности и тепле.

— Вы хотя бы поняли, что ваш поступок позволяет извратить истину, какой бы она ни была?

— Да это же не я, это журналистка, Лорейн Темпл.

Бэнкс ударил ладонью по столу, но тут же пожалел об этом, заметив, как вздрогнула Мэгги.

— Чушь, — глядя на нее в упор, произнес он. — Она всего лишь делала свою работу. Нравится вам это или нет, но дело обстоит именно так. Ее задача — продавать газеты. А вы, Мэгги, решили, что пресса существует, чтобы рассказывать правду, а полиция — для того чтобы врать.

— Вы совершенно сбили меня с толку.

Чайник закипел, и Мэгги начала заваривать чай, не предложив Бэнксу, но, когда чай был готов, она машинально налила и ему чашку. Он благодарно кивнул.

— Мэгги, я хочу сказать только то, что вы, возможно, причинили Люси больше зла, чем добра, пообщавшись с прессой. Смотрите сами, что из этого вышло. Вы говорите, что они переврали ваши слова, и из статьи ясно следует: Люси так же виновна, как и ее муж. Это едва ли поможет ей, вы согласны?

— Но я же вам сказала, она все переврала.

— А я повторяю, что вы должны были предвидеть это.

— Ну и куда же мне следует обратиться, чтобы рассказать правду? Или выяснить ее?

— Господи, Мэгги, да если бы я знал ответ на этот вопрос, я бы…

Бэнкс не успел закончить фразу, его прервал звонок мобильного телефона. На этот раз звонил дежурный констебль из городской больницы, чтобы сообщить о том, что Люси Пэйн подготовлена к выписке и что при ней находится адвокат.

— Вам что-либо известно об этом адвокате? — спросил Бэнкс у Мэгги, выключив телефон.

Она застенчиво улыбнулась:

— Конечно.

Бэнкс, не вполне убежденный, что сможет ответить ей в цивилизованной манере, промолчал. Оставив чай нетронутым, он, кивнув на прощание Мэгги, поспешил к своей машине. Он даже не остановился, чтобы поговорить с Энни Кэббот, выходившей из дома тридцать пять, но все же помахал ей рукой, перед тем как сесть в свой «рено» и с ревом умчаться.

Когда Бэнкс вошел в палату Люси, она, сидя на постели, красила черным лаком ногти на ногах. Посмотрев на него, она, засмущавшись, потянула вниз юбку. Бинты уже сняли, и кровоподтеки на лице почти прошли. Она уложила свои черные волосы так, чтобы прикрыть выбритую при наложении швов полоску. В палате была еще одна женщина — адвокат. Высокая, стройная, с каштаново-шоколадными волосами, подстриженными коротко, почти как у Бэнкса, с внимательными серьезными светло-карими глазами; на ней был черный в тонкую полоску пиджак, юбка того же цвета и белая блуза с кружевными оборками на груди, черные колготки и туфли-лодочки.

Отойдя от окна, она протянула Бэнксу руку:

— Джулия Форд. Я адвокат Люси. Не уверена, что мы с вами встречались.

— Рад познакомиться, — приветствовал ее Бэнкс.

— Вы не в первый раз собираетесь говорить с моей клиенткой, инспектор?

— Верно, — подтвердил Бэнкс.

— И в предыдущее ваше посещение с вами была психолог доктор Фуллер?