Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

– За балет!

– За балет!

В первую же свою прогулку по Москве (Красная площадь, Третьяковская галерея, непрерывно лопочущий гид) хореограф Эванс купил себе шапку. Черную заячью ушанку с красной звездой во лбу.

Он боялся заболеть – простудиться в непривычном климате, заболеть и умереть.

Шапка сейчас лежала на столе у режиссера, поставленном в проходе. Бархатные кресла в зрительном зале были накрыты холщовым саваном. На сцене горел дежурный свет. От него у всех нарисовались под глазами мешки. Девочки нервничали. Понятно, что Эванс смотрит не на морду. Вернее, не на нее прежде всего. Но все равно: когда знаешь, что выглядишь жутко, это мешает уверенности в себе, а без нее – нет вот этого блеска в глазах, нет перламутрового сияния «я лучшая». Кто тебя полюбит, если ты сама в это не веришь?

Эванс вышел на сцену.

Лысенький, в дешевых очках, высокий, сутуловатый. Рукава черной футболки слишком широки для рук. Он похож на программиста, инженера, его можно представить себе водителем Uber. Но никак – человеком, который сейчас решает судьбу твоего бабла в следующем сезоне: будет оно у тебя или нет.

Расклад простой. «Сапфиры» готовились для следующих гастролей в Лондоне. Это пока не говорили вслух. Но и ежу понятно. Занят в «Сапфирах» – едешь в Лондон (получаешь суточные и гонорары). Не занят в «Сапфирах» – не едешь в Лондон (сидишь дома на зарплате – развлекаешь москвичей и гостей столицы дежурной, как капустный салат в буфете, «Сильфидой»).

Ходил и слух. Будто «Сапфиры» нравятся лично президенту Петрову. Значит, после премьеры будет щедрая раздача слонов: народный артист, заслуженный артист, орден первой, второй или третьей степени. Да даже простая «засрака» – звание заслуженного работника культуры Российской Федерации – означала прибавку к зарплате.

Труппа нервничала.

Эванс уже посмотрел несколько спектаклей. Уже оценил народ в деле. Теперь делал окончательный выбор. На кастинг все оделись тщательно. Трико без дырок, купальник поновее, туфли почище. Девчонки накрасили ресницы. Эванс шел вдоль ряда. Позади него свита: Аким, режуправление в полном составе, пресс-секретарь, говорившая на нескольких языках, включая арабский и китайский, его собственные ассистенты и переводчик, хотя переводила все равно пресс-секретарь, потому что только она могла перевести не просто с английского на русский, а с человеческого – на понятное в театре. Так, чтобы английское учтивое «Ты очень многообещающий танцовщик» никого не запутало и не подало жертве ложных надежд – ибо означало смертный приговор: в списки не внесут, обещай дальше.

Эванс брел мимо танцовщиков спокойно, как мимо деревьев.

На лицах режуправления был написан тихий ужас – как будто Эванс выдернул чеку и сунул гранату им в руки. Понятно, что рванет. Непонятно, где именно. Эванс не знал поляну. Он был сейчас слоном в посудной лавке.

И даже об этом не знал.

Человек не рождается свободным. Он рождается у папы и мамы. И как верно заметил Джон Донн, нет человека, который был бы, как остров. Не в Москве, по крайней мере. У всех есть связи – в правительстве, в бизнесе, мало ли где. В советское время в балетной школе при театре учились дочки да внучки министров, членов политбюро, не говоря о козырных картах меньшего достоинства. Советской элите балетная школа при театре заменила институт благородных девиц (разогнанный после революции) да так им и осталась, когда сам Советский Союз развалился: балет-то вечен.

Хорошо питерским балетным надувать щеки в своем провинциальном превосходстве, изображать, что они такие все в творчестве, все в искусстве. Повертелись бы они здесь… Взять хотя бы Ниночку. Ножки, как у козы рожки, ступни утюжком. Какое уж тут искусство. Не балет во всяком случае. Мама Ниночки – директор Цветаевской галереи. Заседает в комитете по культуре правительства Москвы. Или вот Мирра. Папа Мирры – эстрадный певец, менее известный как совладелец нескольких торговых центров, знакомства – не дай бог он ими тряхнет. Или вот Ирочка. Ладная на вид, но грациозная, как паук-сенокосец. Папа Ирочки… Но и Ниночку, и Ирочку, и даже Мирру с ее громадными прямоугольными ляжками Эванс в рай пропустил: одобрил. Режуправление дружно выдохнуло. И тут рвануло.

Эванс остановился напротив Майи. Быстрый взгляд. Дернул головой к плечу: нет. Ольга даже шепнула ему в отчаянной надежде: йес? No, – словами сказал Эванс. Майя открыла рот. Но Эванс уже прошел дальше. За ним проплыли меловые лица режуправления. У Акима меленько задергалось веко.

Папой Майи был Илья Николаевич Свечин, глава Президентского комитета.

Петр опять проверил маячок, который отслеживал путешествия его телефона, подкинутого Беловой. Телефон вышел из дома в Брюсовом переулке. Прошел через Тверскую. Протопал по Камергерскому. Нырнул в театр. И оттуда уже не выходил.

Вечером – то же самое в обратном направлении. В книжный магазин «Москва» балерина Даша больше не заходила. «Зачем? Одна книжка у нее уже есть», – усмехнулся Петр.

Утром: Брюсов переулок – театр.

Вечером: театр – Брюсов переулок.

Дом – работа. Работа – дом. «Офигеть как весело», – первый раз подумал о ней Петр с симпатией. Разве что работа эта называлась балетом, в остальном жизнь прима-балерины была такой же скучной, как жизнь офисного планктона.

Что рассказать Борису? Хорошие новости: твоя подружка никуда не шастает.

Плохие новости: Борис просил узнать не об этом.

Петр проверил телефон Ирины. Ни сообщения, ни упущенного звонка. Позвонил, ожидая привычно услышать, как его выбросит на электронную почту. А вот это что-то новенькое. «Абонент временно недоступен».

Телефон Ирина выключила.

– Даша, привет!

– Привет.

Теперь по коридорам Большого она шла как своя. Ну почти как своя.

Свой это тот, с кем ты вместе учился в школе. Вместе пришел в труппу. В этом смысле она своей, полностью своей, в этом театре не станет никогда. И все же:

– Привет! Поздравляю, Даша! Удачно прошло.

– Спасибо.

– Привет.

– У тебя репетиция вечером, Даша?

– Нет, я танцую.

– А, точно. Удачи!

– Спасибо.

– Привет!

На сей раз спектакль был ее. Не ее – вместо Вероники. А ее – потому что подошла ее очередь танцевать. Давно поставленный в план. Часть рутины. Этим он был Даше и дорог.

Она уже не злилась на мальчиков, отказавшихся танцевать с ней в день ее московского дебюта. Она их понимала. Театр – это маленькая деревня. Все друг друга знают со школы. Сюрпризы и приезжие бесят. По факту. Поддержку надо заслужить. Своей – стать.

Зато теперь все другое. Теперь она часть труппы. Часть целого.

С ней здороваются. Ее поздравляют с дебютом. Желают удачи перед выступлением. Это большой шаг вперед. Как быстро она его сделала.