Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

Были бы очки, Вера сняла бы, а так – все было видно в подробностях, которые обычно оставляли Веру равнодушной, но именно сейчас – не радовали. Пудра, забившаяся в морщинки у глаз (что они там вякали? что этот консилер не скатывается?). У губ опять начали проявляться «орешки» (надо бы подколоть ботокс).

Мелирование делали, как выразилась Соня, «на воздух». Поэтому волосы Веры торчали во все стороны слипшимися сосульками. Вспоминались фотографии птиц, подыхающих после разлива нефти. Фирменное белое кимоно, которое в салоне надевали на клиенток, смотрелось больничным халатом. Вера решила смотреть не в зеркало, а в журнал.

Журнал был старый – светская хроника в нем относилась к кинофестивалю «Кинотавр», который прошел в июне. Вера с интересом рассматривала тех, кого могла назвать сверстницами. С завистью – тех, кого сопровождали мужья схожего возраста. Таких, справедливости ради, было всего ничего. Две-три пары. Или это, можно считать, много? Вера изучила фотографии. Вера принадлежала к женам первого призыва: тем, кого не сменили в нулевые, и глядя на сверстниц испытывала чувство принадлежности к ст… – к славной, тут же поправила она себя – гвардии. Как наполеоновские солдаты, которые уже прошли Аустерлиц, и может, даже Бородино, но не дошли до Ватерлоо. Вера придвинула журнал к глазам. Можно ли понять по позам, по взглядам, по языку жестов, спят супруги вместе или нет? – задумалась она.

«Мы с Борисом на фото тоже, наверное, супер». А толку?

На другой странице была фотография режиссера Бондарчука, рядом юная прекрасная «Паулина», – прочитала Вера. Чем жена-то не хороша была? – зло удивилась она переменам в личной жизни режиссера и бросила журнал на столик.

Тем более что к ней снова подошла Соня. Стала щупать засохшие иголки волос. Соня носила звание «серебряных ножниц Москвы». Вера была не из тех, кто топает к парикмахеру-мужчине, только потому что он с яйцами: в тупой уверенности, что женщина женщине «всегда завидует», а потому хорошо не подстрижет.

Мужчины – вот те как раз предают запросто.

А женщины обычно подставляют тебе плечо.

Если, конечно, до того не подставили ногу.

– Отлично, – похвалила Соня. – Идем смываться.

Линзы пришлось снять, так как Соня поставила на столик колбу с лаком – аэрозоль линзам противопоказан. Соня накручивала ее волосы на круглую щетку, обдувала горячей струей из фена, выпускала душистые облачка лака.

Когда Вера надела линзы и снова посмотрела в зеркало, увиденное ей понравилось. Нет, Вера не питала глупых надежд: если твоему мужу надоело с тобой спать, никакая прическа уже не спасет. Это факт.

Она сама не могла сказать, зачем подстригла и перекрасила волосы.

Но стало – лучше. Легче. Как будто вместе с мокрыми ошметками Соня смела метелкой на совок мелкие гадости. Клацнуло крышкой ведро, проглотив мелкие обиды.

Теперь Вера видела цель. Теперь она готова была сражаться.

Они сидели за столом втроем: Вера, Борис и Виктор. Настроение у Веры было прекрасным. Она поглядывала поверх бокалов, поверх вазы с цветами на мужа, на сына. Она знала, что глаза ее сияют – она вся сияет.

Раз в неделю семья собирается ужинать за столом. Несмотря ни на какие встречи, заседания, комитеты, поездки. «И даже баб». Борис ей это пообещал. И обещание до сих пор держит. Даже сейчас. Вера вдруг поняла: это – хороший знак. Именно сейчас.

Даже Виктор – в Москве: приятный сюрприз!

Четвертая тарелка стояла нетронутой. Задирала зубцы вилка. Блестел благородным серебром нож.

– Тебе классно, мама, – сказал Виктор. – Отпад.

Вера улыбнулась:

– Ты рыцарь.

Борис вскинул взгляд. Вера видела, как он панически заметался по ней: что изменилось? Что – новое? Платье? Серьги? Шарф? Алмазная стрелка, которой он заколот? Пара секунд на поиск выхода, и…

– Цвет тебе идет, – абстрактно заметил муж. Подходит по любому поводу.

– Спасибо, – просияла Вера. Подумала: «Находчивый, говнюк». Укололо, но только чуть-чуть. Когда Виктор рядом, она чувствовала себя неуязвимой.

Вошла Аня.

– Простите. Опоздала.

– Ты опоздала больше, чем думаешь. Мы уже все доели, – пошутил Борис. Аня хмуро глянула на отца. Не ответила. Отец осекся, сделал вид, что не заметил. Аня обошла стол. Шаг – синкопа – шаг – синкопа, – прислушалась Вера, на миг это привычно омрачило настроение. Нет, уверила она себя, слышно – только если знать. В специальных туфлях – не слышно, что Аня хромает. Не видно, что одна нога короче другой.

Проходя позади стула матери, Аня мимоходом тронула ее за шелковое плечо. Верино сердце заикнулось от нежности. Успела поймать, погладить ускользающую руку дочери. Аня села.

Теперь Вера чувствовала себя не просто сильной. Могучей, как самка горной гориллы – мощная черная скала. «Дети – за меня. Были, есть, будут. Всегда за меня».

Аня развернула салфетку. Тут же в дверях нарисовалась Турсун, и все четверо с удовольствием забыли обо всем – потянули носом пряный невидимый рукав. Турсун у них готовила, еще когда жили в Питере, вместе с ними переехала, вместе с ними жила и уже, можно сказать… – можно, можно, мужественно признала Вера – с ними начала стареть.

– Гус, – сказала Турсун со своим казахским акцентом. Поставила блюдо с гусем на стол.

Списки участников на завтрашние репетиции «Сапфиров» вывесили с вечера. Чтобы все, кому повезло, успели порадоваться. А кому нет – сделать вид, что летом лучше сидеть в Москве и долбать конвейером «Сильфиду» и «Жизель».

Майя внимательно изучила распечатанные на принтере бумажки. Что главная партия досталась Беловой, понятно, не сюрприз. Но ведь Майе и не нужна главная партия!

Даже сольная – не нужна, вот еще надрываться. Первая линия корды – самое то. Можно даже не в центре: центральные тоже надрываются. С краю достаточно. Первая линия корды, пусть с краю, но первая! – и хорошее отношение.

Вот ведь что обиднее всего. Отношение.

Народ бурлил возле списков. Подходил, расходился – с раной в душе или с ликующим чувством «выбрал!»

Эванса не называли гением. Это подразумевалось.

Но дело в другом.

Эванс не знал о труппе главного. Кто с кем разосрался, кто с кем спит, кто строптивый, а кто ведет себя умно. У кого кто папа, муж, любовник. У кого какая карьера. Кто есть кто согласно тарифной сетке. И даже не точно представлял, кому сколько лет. На кого можно плюнуть, а от кого – прилетит в ответ.

Эванс был непредвзят, как марсианин, который брякнулся на землю только вчера.

Это превращало списки из административной бумажки в божественную скрижаль.

Вот чего стоишь ты сам, ты сама.

И все это понимали.

Вот ведь что обиднее всего. Потому что она – не хуже других!