Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

Это проверка, вдруг догадалась Майя. Конечно. Он просто проверяет. Хочешь – докажи. Хореографы не любят плакс. От танцовщиц они ждут того же, чего ждут от товарищей по группе альпинисты, лезущие на Эверест. Настойчивой силы, выносливости, смелости. «Характер я ему покажу», – ожила Майя; она простодушно считала сильным характером свою привычку всегда получать желаемое: туфли Manolo, платье Luis Vuitton или сумочку Chanel (что было естественно для девушки, летающей с мамой на шопинг в Париж на личном самолете).

Где репетируют «Сапфиры», Майя нашла по звуку. За дверью клацало и брякало, как будто там работал конвейер по выпуску эмалированных кастрюль: что-то едет, скрежещет, падает, звенит.

Прошмыгнув через дверь в клацающее-брякающее облако под удивленным взглядом Веры Марковны (та знала, что Майи в списке нет, но вякнуть не рискнула), Майя тихо прошла, села под палкой. Рояль был закрыт. Плеер стоял у ног концертмейстера. Та лишь нажимала кнопку. Судя по тому, что Эванс ее не поправлял, концертмейстер, привыкшая к мелодичной и понятной музыке классических балетов, неплохо ориентировалась и в этой какофонии. Только на лице у нее было написано нервное внимание – не потеряться бы в стуке и грохоте. Она, не отрываясь, следила за танцовщиками в центре зала. Все смотрели на них. Кордебалет сидел под палкой в позе бандерлогов. Майя облокотилась на палку локтями.

Эванс показывал дуэт на Беловой. Ее партнер Славик стоял поодаль совершенно неподвижный, только крупные капли пота медленно стекали ему в вырез купальника: он только что прошел выученный кусок.

Белова, затянутая в черный купальник и черное трико, слегка напоминала садовый шланг: длинный, тонкий и ровный по всей длине. Эванс в мешковатой футболке и отвисших на заднице и коленях штанах двигался с неожиданной быстротой, точностью, грацией. Перехватывал Белову за запястья, и тут же от нее ускользал, толкал ее ладонью в поясницу, так, что от Беловой летели брызги пота и сама она выбрасывалась вверх. Ловил на лету – и она обвивалась вокруг него руками и ногами, как удав, который ломает жертве ребра.

Тишина приятно обложила уши, когда грохот и лязг смолкли. Дуэт закончился. Белова дышала, загнанная: куполом надувался и проваливался живот. Под мышками, на спине, на груди, под коленями – темные пятна с каемкой соли. Эванс с довольным видом похлопал Belova по мокрой спине. Тут же испуганно отдернул руку: волна MeToo прокатилась совсем недавно, вырвав, уволокла из профессии нескольких хореографов. Как тут понять, где это еще нормальная, грубоватая похвала скрипача своему инструменту, а где – уже секс? Как теперь вообще их хвалить? Но Belova, отдуваясь, кивнула ему: мол, все нормально. Потрепала по плечу в ответ: спасибо. Стала на ходу вытирать лицо, шею, грудь полотенцем.

– Кордебалет! Шевелимся! Не сидим! – заверещала Вера Марковна.

Кордебалет полез в центр зала. Все припоминали, кому куда встать. Вера Марковна сновала между ними, как пастушья собака, толчками и тычками помогая их неуклюжей памяти – ее-то память была изумительной: с одного показа Эванса Вера Марковна запомнила весь рисунок на шестнадцать человек. Даром что «танцы – говно, это что – красиво, что ли?» (таков был ее мысленный приговор).

Майя обошла впереди Люды, встала в первую линию, но не наглея – с краю. Вера Марковна открыла рот – и закрыла. Пронеслась мимо. «Ой», сунулась, ткнулась Яна: а место-то занято. Майя смотрела мимо нее. Можно подумать, помнит там Эванс какую-то Яну, он сам уже забыл, куда кого распределил. В кордебалете-то.

Ошеломленная Яна не знала, то ли сесть ей обратно под палку, то ли выйти из зала, то ли сделать харакири. Отползла под палку.

– Готовы, – сказала Эвансу Вера Марковна. Они уже понимали друг друга без переводчика. Хореограф встал в позу – ее тут же повторили шестнадцать отражений в зале. Еще семнадцать – в зеркале. Концертмейстер нажала кнопку. Ба-бац!.. Но Эванс вдруг оборвал танец, заговорил, клацнула кнопка плеера, грохот тут же смолк. Буквально Вера Марковна, не знавшая английского, уловила только одно слово: moment. Но смысл прекрасно поняла: что за хрень! Обернулась, прочесывая свирепым взглядом свое стадо: кто уже налажал?

Эванс подошел к Майе.

Она еще понадеялась, что он сейчас переставит ее с края в самый центр.

– Я вас помню, – сказал он. Кордебалет затаил дыхание. Краем глаза Майя видела лишь лисью мордочку Люды, но понимала, что у всех сейчас блестят от злорадства глаза. – Я вас сюда не ставил.

– Но я могу… Если не сюда, то… – по-английски Майя говорила свободно. Если он ее выпрет сегодня, то это уже насовсем.

– Я могу и любое другое место, – канючила она. И этим взбесила Эванса окончательно:

– It’s amazing.

Никто никогда не говорит amazing в смысле amazing. Майя обмерла. Говорил Эванс особенно спокойно и мягко.

– Я ценю ваше рвение. Я расцениваю ваши действия как комплимент моему балету. Но пожалуйста, сделайте мне одолжение и примите во внимание мои скромные пожелания, хорошо?

«Гондон», подумала Майя. Она бы ушла, но позади порхнул смешок. Теперь сдаваться было нельзя.

– Я хорошо это станцую, – уперлась она. И даже произнесла жалкое: – Дайте мне шанс.

Эванс рассвирепел настолько, что из его памяти осыпались все страшные кары MeToo, цапнул ее за руку, вывел из линии, поставил в сторонку.

– Удачи. Спасибо.

Потом махнул рукой Яне – показал место: сюда. Та рванулась, как собачонка, которую простили – приоткрыли дверцу уже газующей машины. «Обоссытся сейчас», – подумала ей вслед Майя. Эванс тут же забыл о Майином существовании. Да даже и Яна уже забыла.

Но Майя – не забыла.

Степана Боброва Петр нашел в фейсбуке быстро.

Лента новостей разматывалась в идеальную жизнь московского менеджера, чья зарплата позволяет отдых на Мальдивах и на Сардинии. Почти идеальную: прекрасных спутниц ни на одном снимке не было.

Петр изучил лицо – правильное, но неинтересное. Какое-то недособранное: все черты мучительно хотелось немного подкрутить, навести на резкость. Видимо, и сам Бобров это понимал: он явно злоупотреблял загаром – как будто в тщетной надежде, что солнце или ультрафиолетовый аппарат допекут то, что бросила полусырым природа.

Петр сразу его узнал в фойе бизнес-центра… И фигура такая же – плохо составленная, квелая. Пальто, ботинки, костюм, выглядели на Боброве крадеными. Сидели неуловимо плохо. Никак не могли собрать силуэт. «А вещи дорогие», – подумал Петр.

Окликнул:

– Бобров! Степан!

Называть «господином» язык бы не повернулся.

Тело Боброва сразу напряглось. И огонек в глазах… На «парочку вопросов» от мужиков при исполнении Боброву уже отвечать случалось и вопросы были не о погоде, понял Петр. Надо бы пробить баклана по полицейской базе, отметил себе. На всякий случай.