Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

Канифоли не было нигде.

Вероника видела этот пакет с канифолью так ясно перед собой, вплоть до надорванного уголка! И вместе с тем пакета не было нигде. Как будто он находился в двух измерениях сразу: доступный мысленному взору – но не доступный рукам.

Вероника стукнула коленями в пол, распахнула дверцы трюмо. На пол полетели трико, туфли, утаскивая за собой скомканные атласные змейки тесемок. Рейтузы, гетры. Кофты. Вывалилась, как с последним рвотным усилием, скомканная спортивная сумка. Вероника накинулась на нее. Ощупала нутро, рванула за язычок молнии, поскребла ногтями подкладку. Пакета не было.

– Ты что-то потеряла? – елейно-сочувственно осведомился голосок за спиной.

Люда просовывала в дверь любопытный носик.

Лучше правды – только приемлемая правда.

– Канифоль, – процедила Вероника.

– Ой, хочешь, сбегаю. У меня своя есть. Принесу.

Вероника видела, как любопытные глазки изучают раскиданное на полу барахло. Принялась машинально собирать гетры, рейтузы – террариум дохлых шерстяных удавов. Не очень соображая, что делает. Главное, сохранять видимость того, что она занята чем-то понятным. Приемлемой правдой. Сердце било по желудку. Подвернулась сумка – стала запихивать все в сумку.

Не дождавшись ответа, Люда поинтересовалась:

– А почему к тебе поклонница приходила? Когда Белова вводилась, – безжалостно уточнила она и опять прикинулась дурой: – Спектакль-то – Беловой был. Она что – спектакль Беловой приходила смотреть? Ну и народ, совсем обнаглел… Это ее мужик в костюме потом искал? Поклонницу твою?

Вероника засаживала кофту в сумку так, будто вталкивала ее Люде прямо в любопытную пасть, в горло. Но говорила – спокойно:

– У нее и спроси! Зачем. Что тебе вообще надо?

Но Люда не убралась.

Она изучала Веронику, разгром в гримерке. Вероника вдруг увидела его. С полок, как нити рвоты, свисало барахло, которое до этого дня не тревожили месяцами, годами. В комнате повис запах пота, пыли, духов, канифоли. Старья. Старье, вот кто она сама. Никто ее больше не боится. Неужели это настало так скоро?

– Да ничего, – не проглотила язык Люда. – Просто спросила: канифоль – принести? У меня есть.

– Мне не нужна канифоль, – ответила Вероника, но быстро спохватилась: – Я сегодня репетировать уже не буду. Неважно себя чувствую.

– Ну ты поправляйся. Мне ведь не срочно. Просто интересно… Поправляйся! – крикнула ей вслед Люда.

Вероника прибавила шаг.

К счастью, лифт ждал на этаже. Вероника шмякнулась задницей, спиной в стену, чувствуя, как мерзкий пот пропитал одежду под мышками. Утопила кнопку. Поехали навстречу друг другу две железные челюсти.

Вот бы эти двери отсекли от нее сразу все, все.

Ну почему они всегда все выглядят, как старые девы? Разве трудно покрасить, например, волосы? Купить красивые очки. Или вообще, перейти на линзы. Подтянуть сиськи – если не у пластического хирурга, то хотя бы нормальным лифчиком. Геннадий знал о женщинах все. Из чего получается их красота – тоже. Всю техническую сторону. Срезание кожи у ногтей, отшелушивание ороговевших слоев кожи, подпиливание, обертывание, депиляция, клей для ресниц, тугие трусы. Это не мешало. Ты же не любишь свою машину меньше оттого, что в ней надо менять масло. Геннадий любил женщин. Но только ухоженных.

Некрасивые раздражали его пустым упрямством, ленью, а больше всего – эстетической тупостью. Из некрасивой всегда можно стать интересной. Но почему же они – пальцем для этого не шевельнут?

Женщины в таких местах работали сплошь неинтересные.

Заседания комитета по культуре, визиты в разнообразные культурные учреждения Москвы поставляли Геннадию обильную пищу для желчных раздумий.

Музей сценического искусства имени купца Говорушина, в московском просторечии известный как Театральный, не был исключением.

Геннадий смотрел на витрину, в которой манекен показывал миру расшитый лепестками костюм Нижинского, и видел, как в стекле отражение женщины приближается – по тихим коврам музея шаги ее были неслышны.

Что вот ей, например, мешает? Римма Петровна была убийственно неинтересна. Причем по собственному выбору. Деньги на то, чтобы стать красивой, у нее были. Геннадий это точно знал.

Он сам нашел ей покупателей, например, на эскизы Льва Бакста. С некоторых пор они считались утраченными в результате несчастного случая (прорыв трубы). А Римма Львовна, имевшая доступ в хранилище, получила сумму наличными.

Геннадий повернулся, широко улыбнулся и тут же склонился поцеловать не знающую крема и маникюра руку.

Риима Львовна выслушала.

– Тальони… – пробормотала она. – Трудновато.

В глазах у нее уже стоял гончий блеск, обычный для тех, кто любит деньги. Тем не менее женщина изображала недотрогу:

– Ну не знаю… Вы меня застали врасплох. Все-таки Тальони…

– Я вас понимаю, – заверил, скорчив ханжескую мину, Геннадий.

Римма Львовна дурой не была. «Присесть» (как это элегантно называли в Москве с подачи президента Петрова) после очередной ревизии фондов ей совсем не хотелось. Атласные башмачки не могли погибнуть во «внезапном» извержении московского водопровода – это не эскизы. Но здесь помог Дмитрий Львович, знавший о рынке старинной одежды, шляп, обуви и украшений многое, почти все.

– Туфли 1830-х годов? – потер он твердую пяточку подбородка, выступавшую из мягких округлостей.

– Стерлядки, – уточнил фасон Геннадий.

Знания в этом мире умножают не только скорби. Они умножают и деньги. Геннадий знал, что туфли фасона, который в России того времени ласково называли «стерлядью», повторяли модель, в которой танцевала балетная суперзвезда того же времени – Мария Тальони. Совсем как сейчас модницы копируют Ким Кардашьян или Кейт Мосс. Знала и Римма Петровна. Но вряд ли знали аудиторы музейных фондов, чья задача была не знать все о театре, а сверять индексы по описи с предметами в хранилище. Даже если бы и знали? Одна потрепанная и загвазданная шелковая туфелька для них ничем не отличалась от другой, такой же розовой и поношенной. Ведь не будут же они брать пробы ДНК с пота на стельке.

Знал и Дмитрий Львович.

– Понял, – коротко кивнул он.

Это была вторая стадия. Она тоже сошла гладко.

Но на третьей все кувыркнулось.

Башмачки, распяленные колодками из папье-маше, уже стояли на столе перед Геннадием, когда Борис Скворцов позвонил с извинениями.

– То есть как – уже не надо туфельку? – на миг потерял лицо Геннадий. Он бы сказал больше. У него было что сказать – сообразно всей длине цепочки, описанной выше. Но Скворцов, глава «Росалмаза», был клиент жирный. Не говноед. Он мог потом заказать что-то еще. А главное, репутация «трудного» или даже хуже – «токсичного» – положила бы конец делам. В Москве надо быть «легким» и «позитивным». Геннадий восстановил лицо и очаровательно добавил: