Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

– Ох-ох, – вальяжно изобразил заминку Геннадий. Точно факты, которыми он располагал, не предназначались для ушей леди.

– Что?

– С неидеальным провенансом, я бы сказал.

Что такое провенанс, Вера знала. На сайте, где пасся Борис и который она изучила потом сама, под каждой картинкой была такая графа: провенанс. У кого куплено, кем унаследовано, кому подарено. Родословная вещи через ее владельцев. Родословная должна быть непрерывной, даже если вещь родилась в XVII веке.

Теперь она поняла, почему деликатно прикрыл дверь Дмитрий Львович и почему Генаннадий Юрченко так напомнил ей гинеколога, которого дамы находят строго по рекомендации других дам. Потому что он ведет себя, как гинеколог. Потому что его репутация строится на соблюдении чужих тайн, на умении вовремя сказать и еще более тонком умении вовремя промолчать.

– Понимаю, – сказала она. – Неидеальный провенанс меня устраивает.

Первую в жизни краденую вещь Вера купила, когда ей было семнадцать. Дело было в Ленинграде, и вещью этой было пальто. Оно пахло внутри чужими духами. Но Вере этот чужой таинственный запах даже нравился.

– А что, правда одну туфельку съели? – не удержалась, проверила Геннадия на вшивость она.

– Обе. В 1842 году, – последовал ответ.

Геннадий взял ее руку в свою:

– Я не обещаю. Но попробовать, думаю, можно.

Но не поцеловал. Пожал – и выпустил. Теперь изображать дамского угодника перед Верой не требовалось, их отношения ясны и закреплены: деловые.

Дмитрий Львович вошел слегка распаренный – в тон розочкам на галстуке и платке. Как будто не он орал, а на него орали.

Геннадий оправил пиджак. Дорогой костюм он носил привычно, отметила Вера. Костюмы ее мужа были дороже, но Борис в них смотрелся каким-то не одетым, а вставленным.

Геннадий сердечно простился с Дмитрием Львовичем. Когда он вышел, Дмитрий Львович обратился к Вере:

– Генка пижон, правда? Московский мажор, был и есть… Сразу уходите?

– Я бы еще кофе выпила.

Хотелось прийти в себя после Геннадия, подумала она: несмотря на любезную манеру, разговор с ним оставил какое-то напряжение… Нет, вранье. Хотелось поговорить с Дмитрием Львовичем – про сына, про то, как оно все. Поддержать. Выразить восхищение: магистратура, «Сотбис», да еще на иностранном языке. Восхищения детьми мало не бывает, считала Вера: родителей им перекормить невозможно. Солидарность с истовыми родителями она чувствовала всегда. Особенно когда вон, столько радостей и тревог.

– Конечно.

Несмотря на вполне искреннюю родительскую солидарность, Вера позаботилась, чтобы ноги красиво легли одна на другую.

– Леш! – крикнул в дверь. – Запусти агрегат? Две чашки… Хотя мне, – он упал в кресло, снова обернулся к Вере, – лучше бы сейчас не кофе, а валиума. И лучше смертельную дозу. Полусмертельную, ладно. Я хочу заснуть – и проснуться через три дня.

– Мне вы можете рассказать все, – улыбнулась Вера. Но почему-то не добавила: «У меня тоже взрослый сын».

– Вы ведь знаете, что такое полный столовый сервиз?

Вера не знала, но кивнула.

– Ну почти полный. Что-то там с 1830-х годов, конечно, кокнулось. Но скажем: для своего возраста и двух войн в одном только двадцатом веке – полный. Мы почти полтора года работали с этим заказом. Из Бельгии в итоге в Москву волокли… А теперь они…

Дмитрий Львович сделал паузу.

«Не заплатили? – гадала Вера. – Перебили остальное?»

– …Разводятся… Разводятся! И делят! Веджвудский! Сервиз! Времен! Пушкина! Фу-у-у-х, – выпустил пар он.

Вошел изящный Леша с подносом. Вера подивилась, как сразу не заметила семейного сходства. Оно было несомненным. Глядя на Дмитрия Львовича, можно было увидеть погребенного внутри, под стареющей жирноватой плотью когдатошнего юношу, прообраз теперешнего Леши.

– А вы? – поинтересовался Дмитрий Львович.

– Я? – пробудилась Вера.

– Вы случайно не разводитесь? – легкомысленно поинтересовался он. – А то вдруг туфельки Тальони купите – и сразу делить: вам левую, ему правую.

– Нет! Что вы! – слишком уж быстро выпалила Вера. Добавила: – Нет-нет.

Елизавета Антоновна Свечина без памяти любила дочь. Обожала (хотя и несколько сверху вниз) мужа. Но страстью ее – безумной, с огнем, трепетом, бессонными ночами – были кошки. Кошки глядели лунными глазами. Под пышными воротниками тихонько стучал мотор, когда кошки запрыгивали Елизавете Антоновне на колени. Хвосты напоминали плюмаж на шляпе французского короля.

Несмотря на свой всегда полусонный («обдолбанный», мысленно уточняла Майя) вид, кошки вели бурную жизнь. Как спортсмены олимпийской сборной, они проводили год в непрерывных разъездах с одного состязания на другое, делая небольшие перерывы на беременность, обставленную такими же генеалогическими заботами, как свадьба в королевской фамилии. Кошки не гуляли сами по себе – каждая увенчивала собой великолепную родословную и продолжала ветку древа дальше, еще пышнее, еще великолепнее.

У кошек были свой повар-диетолог, парикмахер-стилист и тренер.

Елизавета Антоновна Свечина охотно делала бы все сама. Ведь это по любви! Но не успевала. Кошек было много.

Британские ученые утверждают, что если смотреть на вещи непредвзято, а учитывая чисто популяцию и объем органической массы, то наша Земля – планета не людей, а насекомых.

Если смотреть непредвзято, то квартира председателя Президентского комитета Свечина, занимавшая целый этаж старинного дома на Остоженке, была квартирой кошек.

Даша следила за ними не отрываясь.

Кошка спала в уголке на диване. Кошка сидела на спинке стула. Кошка показывала уши из рояля (с всегда на одной и той же странице раскрытыми нотами). Еще одна возникла как ниоткуда. Подошла, лениво подрала козетку, поточила когти и пошла дальше.

– Мы ваши огромные поклонники, – говорила Елизавета Антоновна.

– Не пропускаем ни одного вашего спектакля с самого вашего приезда в Москву, – поддержал хозяин дома: приятный неяркий шатен средних лет.

– Илье Николаевичу с его работой просто немыслимо вырваться куда-то вечером, – перехватила эстафету жена. – Но на ваши спектакли мы приходим всегда. Всегда.

И даже тень под резным креслом вдруг открыла желтые глаза, зашевелилась… Даша замерла.

Супруги чуть переглянулись – она их слушает вообще?

– Спасибо огромное, – тут же перехватил разговор Славик. – Ваши слова очень приятно и радостно слышать.

…Тень потянулась, дымчатой кляксой вскинув хвост, смачно оторвала от пола одну заднюю лапу, потом вторую…

– Для артиста похвалы очень важны. Мы работаем для зрителей, – нес он пургу, которую танцовщики обычно несут в интервью, а ужин у Свечиных ничем не отличался по уровню опасности от беседы с журналистом. Как бы чего не ляпнуть.