Юлия Яковлева - Каннибалы [litres]

«Бобров, конечно, не Иванов и не Петров. Но может, все-таки просто однофамилец». Как звали сыновей Дюши Бобра? – Борис тщетно пытался вспомнить. Но помнил только, что у того сыновья, не дочки.

– Похоже. Есть на видеосъемке. Просто вышла, махнула рукой. И вот.

– Мы в полицию с этим, конечно, идти не можем…

– Ясен пень.

– А он сам – Бобров этот, что говорит? Он что рассказал?

– Пока ничего. Но расскажет. Если хочешь.

– Слушай…

– Я осторожный, – успокоил его Петр. – Ты же знаешь.

В воде Колька был другим. Когда его опускали в воду, когда он чувствовал ее нежное прикосновение, глаза его блестели. Он понимал, что сейчас будет хорошо.

Его тело теряло вес, а конечности становились как будто гибкими, подвижными. Наконец не затрудняли, не мешали – а помогали ему.

Степан вынул из воды градусник, проверил, смахнул капли.

Дюша и Степан бережно опустили Кольку в ванную. Дюша держал под мышками, Степан – под коленями. Колька был большой и тяжелый. Мать Кольки уже давно не могла его поднимать сама, не хватало сил. Дюша не отказывался никогда, но и он в одиночку уже не справлялся. Теперь купание Кольки было их – чисто мужским – делом. Отца и сына. По вечерам, каждую среду и пятницу, Степан был как штык у них. Он даже перестал ревновать отца к его этой, второй семье. К его этой, второй – с поддутыми губами и татуированными бровями на теперь уже потрепанном заботами лице: после удара, нанесенного жизнью, на нем застыло горестное ошеломление. Он простил ей даже то, что она была шлюховатой дрянью рода человеческого.

Когда мог чаще – приходил чаще: хотелось Кольку порадовать.

От пара, от горячей воды Колька порозовел. Дюша и Степан стояли у ванной на коленях. Дюша, выжимая пену из губки, намылил сыну спину. Степан макал руки в воду, плескал на Кольку. Брат ахал и ухал – смеялся. Качались на воде, мягко ударяясь о его руки, ноги, бока, пластмассовые уточки.

При Кольке отец не станет орать, подумал Степан.

– Слушай, – сказал он как ни в чем не бывало, – мне на хвост сел какой-то явный мент.

Он не ошибся. У отца вздулась на виске жила. Но рука все так же плавно и нежно двигала губкой по спине, животу Кольки. Напрягая мышцу, Дюша выжал из губки воду. Косточки на кулаке побелели. Степан понял правильно. Дюша спокойно спросил:

– Что ты на сей раз натворил?

– Я девку эту пальцем не тронул, клянусь.

– А зачем с ней встречался? О поэзии беседовал?

– Просто крутился по работе, за Скворцовым приглядывал, как ты велел, – не преминул подчеркнуть свое усердие он.

– Не тронул, а? – отогнал ладонью уточку Дюша. – Только руку ей сломал? Ногу?

Колька безмятежно ловил резиновую игрушку – она не давалась, прыгала на воде. Степан подтолкнул ее брату.

– Не тронул, – гнул свое. – Она приличная девочка. Чего ей руки ломать?

У отца даже глаза как-то побелели. Пальцы намыливали Кольке волосы, почесывали голову, смахивали со лба пену, чтобы не попала в глаза.

– Я тебя… Я…

– Это не как в те разы, – возразил Степан.

– …Смывай.

Степан наполнил водой пластмассовый ковшик.

«Тех разов» было много. После одного из них – «шлюховатой дрянью рода человеческого» оказалась одна из сотрудниц, и Степан взялся вразумить ее после корпоративной вечеринки – его вышибли с работы. Дюше пришлось дернуть за свои рычаги, чтобы устроить сына на другое теплое местечко – нынешнее.

– Когда я ее высадил, она была живая и не поломанная.

Дюша приставил Кольке ко лбу ладонь козырьком, чтобы мыло не попало в глаза. Степан осторожно наклонил ковшик, чтобы струя не испугала, принялся смывать шампунь. Колька блаженно прикрыл глаза.

– Урою, если узнаю, что это было не так, – пообещал Дюша. – Уладь это сам.

– Он какой-то странный, – все не могла успокоиться Лида. – Зачем говорить человеку такие вещи? Он же врач.

– Ну, наверное, он не просто трепался. Знает все-таки. Раз врач, – Петр пилил в тарелке курицу на пару и старался не соскользнуть с беседы. Лиде перипетии дня не испортили аппетит. Она жевала и говорила:

– Среди врачей тоже немало трепла. Помнишь, как в той клинике на Китай-городе мне врачиха сообщила: «У вас детская матка»?

Потом запила водой – алкоголь в их доме уже давно не появлялся. Вредно не только для зачатия, и до – тоже.

Петр не знал, как прекратить этот разговор: опять о детях. Но понимал, что прекратить его нельзя – Лида сразу заметит, и тогда…

– Да уж. Но это все-таки клиника при научном институте или как-то так, если я правильно понял. Не фуфло, чтобы тянуть деньги.

– Петь, ну как я могу не нервничать, если я уже нервничаю?

– Так сказал-то он – что?

– Что ничего делать не надо. Многие бросают все процедуры, машут рукой – расслабляются, и тогда оно само.

– Звучит, по крайней мере, понятно… Но мы, конечно, не бросим курс в «Потомках», – тотчас заверил он, понимая, что она этого ждет. – Там, похоже, знают свое дело и берутся основательно.

– Будешь еще рататуй?

– Давай. Лид, а поговори со мной о девичьем?

Та перекладывала ложкой овощи на тарелку.

– Ну? – удивилась жена.

– Мне прям нужен такой, знаешь, разговор девочек-девочек за бутылкой вина.

– Без вина, – строго напомнила Лида, тут же напряглась. – Ты что, днем, когда я не вижу, понемногу выпиваешь?

– Нет, ты что!

«А врач не дурак», – подумал он. Лида была на нервах.

– Ладно. Давай о девичьем.

– Вот тебе двадцать.

– Ох. А можно, тридцать хотя бы?

– А что с двадцатью не так?

– Мерзкий возраст.

– Я думал, всем женщинам хочется быть красивее и моложе – всегда, – признался Петр.

– Сейчас.

Лида вернулась с бутылкой, в другой руке скрещивались хрустальные ножки. Поставила бокалы.

– Я думал, у нас как в Эмиратах. Отрубают голову за каплю алкоголя.

– Оно безалкогольное. Раз уж разговор такой зашел.

Чокнулись, выпили.

– Ну. Мне двадцать, – пригласила к продолжению Лида.

– И вот тебя клеит мужик, которому, извини, уже так прямо шестьдесят.

– Шеф твой опять, что ли, закрутил? Вроде давно по бабам не бегал. Я думала, он прекратил совсем.

– Ну ты что! Такое пожизненно. Как алкоголизм.

– Давно о его романах слышно не было.

– Он с тех пор просто стал лучше заметать следы. Лид, ну не суть. Я сказал «Борис», просто чтобы ты представляла общие вводные. Внешность, деньги и так далее.

– Ну Борис нормальный. Что?.. Не категорически противный, я хочу сказать. Можно и влюбиться. Тем более деньги, знаешь. Можно отрицать сколько угодно, но это украшает.

– Свинья ты, Лида.

– Мне двадцать лет!

– Но он же понимает, что без денег она бы вряд ли на него запала.

– И что?

– Ну я бы сказал: очень даже что.

– Не деньги ведь нужны. Как правило. Если там не совсем уж прямо купи-продай…