Журнал «Искатель» - Искатель, 2019 № 04

И он еще крепче вцепился в рукав доктора своими костлявыми пальцами и еще боязливее поглядел на нишу входной двери.

— Вы знаете фельдшера Савельева?

— Нет.

— Он в третьем буйном… Но вы, может быть, слыхали эту фамилию?

— Да, слыхал! — задумчиво отвечал молодой врач, припоминая, что и действительно с первых же часов своего водворения здесь то там то сям, то на устах больных, то служащих, фамилия эта была им слышана неоднократно.

— О! Это ужасный человек! — прошептал Иван Терентьевич. И, опять оглянувшись на дверь, он продолжал: — Ужаснее нового врача… Как его фамилия, я все забываю?.. Бол…

— Болотов! — воскликнул Долянский в неописанном удивлении.

— Да-да! — подтвердил Иван Терентьевич. — Этот Болотов лечит нас, но уверяю вас, что он сам гораздо более нас нуждается в психиатре… Он сам сумасшедший!.. Уверяю вас! Клянусь вам в этом!

Долянский вновь поглядел на своего собеседника испытующим оком врача, но тот выдержал взгляд и продолжал:

— Опять вы глядите на меня с недоверием… опять этот ваш докторский взгляд? О, какой ужасен! И как беспомощен я под его давлением… Но ведь я же предупредил вас, что сообщу вам нечто такое, что должно с первого раза сильно поразить вас и вызвать ко мне недоверие, которое, впрочем, с течением времени должно исчезнуть, когда вы убедитесь во всем фактически… Я повторяю, если вы пожалели меня, несчастного, закинутого сюда и заживо тут погребенного, то я жалею и вас… человека еще молодого, а главное, нового и неопытного… Я хочу вам открыть все, что тут творится… А тут творятся ужасные вещи…

— Но постойте! Почему же вы думаете, что Болотов сумасшедший?

Иван Терентьевич грустно улыбнулся:

— Почему? Когда вы тут пробудете еще несколько дней… вы поймете почему, я пока умолчу, потому что у нас нет времени… Я только расскажу вам кое-что про Савельева. Савельев, как вы знаете, фельдшер женского отделения. Он очень влюбчивый человек.

— На что вы намекаете?.. — в ужасе воскликнул Долянский.

— Он большой поклонник дам…

— Это чудовищно!

Вдруг все тело говорившего вздрогнуло и глаза как-то странно блеснули, но погруженный в раздумье относительно всего сообщенного Долянский не заметил этой перемены в своем собеседнике.

В комнате, ограниченной стенами толщиною в аршин, царило полное беззвучие.

— Дай теперь в отделении кое-что найдется интересного! Мне говорил Кондратыч…

— Кто это Кондратыч? — перебил Долянский.

— О, это славный старичок, сторож, ему семьдесят лет, а тут он служит уже сорок пятый год… Но чудный старик. Он много делает добра нам! Мы его все любим… Он…

— Что же он говорил?

— Он рассказал мне — мы с ним в особенности приятели, — что недавно привезли сюда какую-то графиню… Постойте, фамилию сейчас вспомню… графиню… графиню… графиню Радищеву, пожилую даму… Говорят, она тоже не совсем того, но она в отделении у Болотова… стало быть, капут…

— Графиня Радищева? — повторил Долянский, широко раскрывая глаза.

— Да, Радищева. А что? Вы ее знаете?.. — спросил Иван Терентьевич и вдруг, бешено блеснув глазами, кинулся на Долянского, схватил его за горло, и между ними завязалась жестокая борьба, в которой хотя с большим трудом, но взял верх молодой врач.

Он успел отворить дверь и выскочить в коридор.

Несчастного Ивана Терентьевича потащили в «ванную» под душ, где для Долянского и стало ясно, что форма его помешательства носит очень странный характер. В обыкновенное время это был совершенно здоровый и здравомыслящий субъект, но на него иногда находили припадки совершенно неожиданного и беспричинного бешенства.

Молодого врача забыли предупредить об этом.

После борьбы с сумасшедшим Долянский направился в отделение Болотова.

Не так потряс его этот факт внезапного припадка, как то, что было рассказано ему несчастным в минуты его здравого мышления.

«Графиня Радищева здесь?! — думал он. — Как жаль! Неужели эта бедная, кроткая женщина лишилась рассудка?..»

Но еще более взволновало его то, что, быть может, сумасшедший прав… Быть может, какая-нибудь гнусная интрига привела ее сюда… И вот Долянскому припомнились давно забытые уже было дни, когда он студентом искал уроков и случайно, через знакомых, узнал, что в доме графа Радищева требуется репетитор к его сыну, который оканчивает гимназию. Долянский пришел, познакомился с семьею Радищевых и начал давать уроки.

Павел очень понравился ему; но гораздо более симпатии внушила бедная графиня — это молчаливое кроткое существо, очевидно забитое обстоятельствами своего несчастного брака.

Графа Иеронима Ивановича он видел очень редко, и свидания эти были сухи и холодны.

Гордый аристократ относился к нему с той оскорбительной вежливостью, которая только и способна воспитать чувство затаенной злобы в сердце того, к кому она обращена.

Почти изо дня в день бывая у Радищевых в течение целого года, Долянский мало-помалу окончательно был посвящен во все детали семейного быта своего ученика, и негодование на старого селадона вскоре перешло в явное презрение.

При таких обстоятельствах, в особенности если принять во внимание две-три стычки между ним и графом, продолжать занятия с Павлом было неудобно, и он отказался.

Графиня, прощаясь с ним, прослезилась. Она уже успела полюбить молодого человека, искренно желавшего успехов ее сыну и клавшего всю свою душу для обучения мальчика.

— Прощайте, голубчик Долянский! — сказала она ему. — Дай Бог вам всего, всего лучшего, и если бы вам когда-нибудь пришла нужда в моем содействии, то помните, что я всегда остаюсь вам другом… Спасибо вам за Поля!..

Долянский с чувством поцеловал руку графини. Поль, присутствовавший тут же, вдруг подошел к нему и, со слезами на глазах, дрожащим голосом сказал:

— И я, Андрей Павлович, никогда… никогда не забуду вас.

Долянский расцеловался с ним. После этого судьба как-то отдалила его от семьи Радищевых.

Вскоре подошли спешные и трудные работы перед выпускными экзаменами, а потом, по окончании курса, его всецело поглотила практика и те новые задачи ее, которые он силился осуществить, перенеся из области честных школьных мечтаний в реальную жизнь. Интересуясь в особенности френологией и психиатрией, он охотно принял приглашение господина Шнейдера заместить в его больнице недавно ушедшего врача.

Идя теперь по длинному коридору, ведущему в женское отделение, Долянский был сильно взволнован.

То; что рассказал ему сумасшедший и про Болотова, и про Радищеву, приобретало в его глазах все более доверия.

Одна надежда оставалась у него, что это не та графиня Радищева и что она, быть может, действительно помешана.